— В командировке, — буркнул я.
— В какой командировке? — вскинул не по-мужицки узкие брови Гриша. — Он же поп.
— А что, попы в командировку не могут выехать? Сбор у них какой-то в епархии приключился по административным вопросам.
— Странно, — сквасил недоуменную физиономию задержанный. — Меня он не предупреждал, что в отъезде будет. А можно мне наручники расстегнуть, пожалуйста? Уж слишком в кожу врезаются.
— Обойдешься, — отрезал я. — Стой здесь.
Я отвел Погодина в сторонку и прошептал:
— Ну, что думаешь?
— Хрен его знает, — пожал руками Федя. — Похоже, что правду говорит. Отпускать его будем?
— Отпускать никак нельзя, — замотал я головой. — Даже если он не врет, то сможет предупредить попа, что здесь засада его ждет.
— И что делать?
— Доставим в отдел, пробьем по базе, посмотрим, что за фрукт. Если чист, то составим какой-нибудь левый протокольчик по административке, свозим в суд, с судьей договоримся, чтобы суток пять ему хотя бы прописала. Пусть на казенных харчах немного посидит на всякий пожарный.
Сказать честно, думать про каждого я тоже не очень успевал. Но, может быть, и Ладошкину этому такое пойдет на пользу. Хоть под ноги убийце не попадется.
— Жестоко, — кивнул Федя, — но справедливо. Не фиг было по ночам шастать там, где не надо.
— И я про тоже.
Мы вернулись к задержанному.
— Ну, что, Ладошкин, поедешь в отделение.
— За что?
— За все хорошее. Признавайся, ты убил Кеннеди?
— Кого?
Я вызвал по рации группу прикрытия и приказал им забрать задержанного. Вывели его по-тихому к дороге и усадили в «Москвич». Гриша тихо стенал и сетовал на произвол милицейских органов. Но слова все-таки подбирал.
— Пусть Горохов с ним побеседует, — давал я наставления оперативникам. — Мужик вроде не при делах, но черт его знает.
После «этапирования» пленника мы с Федей вернулись в свою нору и продолжили нести боевое дежурство. Но до утра больше ничего не произошло.
Так пролетело два дня. Никто к храму, за исключением редких прихожан, не подходил. Паства наведывалась в дневное время, утыкалась в табличку на дверях, тихо крестилась, что-то бормотала под нос и возвращалась восвояси.
После двух суток дежурства мы с Федей, наконец, сменились, и я смог встретиться с нашей группой.
— Ты почему не отдыхаешь? — удивленно спросил меня Горохов, когда утром я вошел в кабинет, который выделили нам в прокуратуре. — Иди в гостиницу, отоспись.
Видно, синие круги под глазами и моя небритость вызвали жалость у шефа. Света поздоровалась и улыбнулась мне, но тоже как-то сочувственно. Я был рад ее видеть, даже больше, чем шефа и Каткова вместе взятых.