А почему эти воспоминания конфликтовали? А потому что дата на могильном памятнике Родиона Гордеева не желала «фиксироваться». Я отлично помнил её, когда мы с Русланом были на кладбище — 09.09.1979 года. Теперь же я не мог её «мысленно рассмотреть», потому что она «дрожала» — цифры меняясь с умопомрачительной скоростью, как на взбесившемся циферблате.
Я попытался пошевелить рукой. Правая рука была забинтована, но шевелилась, и к ней тянулась тонкая и прозрачная пластиковая трубка, идущая от стеклянной бутылки с жидкостью, подвешенной на металлическом штативе. Понятно, капельница.
Жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою вену. Левая рука была загипсованной и слушалась хуже, но я, все-таки смог пошевелить пальцами. Боль тут же прострелила предплечье, тупая и ноющая. Но всё было не так уж плохо — я и похуже видал!
Я попробовал пошевелить ногами и с несказанной радостью понял, что они меня слушаются! Хотя какие-то неприятные и болевые ощущения присутствовали. Такое ощущение, что по мне асфальтовый каток проехался… Хотя, если вспомнить какого размера был грузовик, под колёса которого я свалился, то разница будет и не особо существенной.
Я с трудом оторвал голову от подушки и осмотрелся. В углу палаты, на жестком деревянном стуле, дремал человек. Услышав шевеление с моей стороны, он вздрогнул, чуть не свалившись со стула, и резко поднял голову. Это был Лёва Дынников. Мой младший научный сотрудник.
Вернее, сотрудник Гордеева. Теперь, видимо, снова мой. Он выглядел ужасно: рубашка была мятой, под глазами залегли глубокие тени, щетина покрывала подбородок неравномерными островками. Похоже, и теперь у меня уже не оставалось ни капли сомнений, я действительно опять оказался в 1979 году.
— Лева… — прохрипел я. Голос был чужим, сиплым, будто в горло напихали толчёного стекла. — Что со мной?
— Родион Константинович! — Дынников вскочил, чуть не опрокинув стул, и бросился к моей кровати. Его руки дрожали, когда он наклонился надо мной. — Вы… вы в сознании? Господи, я уже думал… Врача! Нужно врача!
— Тихо, Лёва… — Я закрыл глаза, пытаясь унять головокружение. — Не кричи. Голова раскалывается.
— Извините, — он тут же сбавил тон до шепота, но его глаза лихорадочно блестели. — Вы в коме были трое суток, Родион Константинович. Авария… Грузовик… Удар был страшный. Мы думали, вы не вытянете. Черепно-мозговая, переломы ребер, внутреннее кровотечение… Хирурги говорили, что чудо, что вы вообще дышите.
Трое суток в коме? Значит, это не галлюцинация. А как же быть с тем альтернативным миром, который я невольно изменил, оказавшись здесь? Тот, где СССР устоял? Он был реальным? Или как?