— Хорошо.
— И я Вам в ответ хочу сказать одно. У меня к тому кругу, о котором мы с Вами уже намёками говорили, лежит интерес. Не сегодняшний, а долгий. Я бы Вам сейчас сказать о нём в подробностях не смог, потому что у меня сами подробности пока неясные. Но я Вам обещаю: когда у меня в этом интересе что-нибудь оформится, я Вам это расскажу первому. Не Гольдману, не Куропаткину, не государю. Вам.
Витте долго молчал.
— Николай Иванович. Это много.
— Это столько, сколько мне отвечать на Ваше предложение.
— Принимаю.
Мы выпили чая. Витте рассказал мне о больном сыне: восемь лет, начались странные приступы лихорадки без видимой причины, доктора в Петербурге не находят. Кречетов завтра начнёт смотреть. Витте надеялся.
В одиннадцать он ушёл.
Я остался один. Лёг на кровать. Артемий принёс грелку. Северцов погасил лампу.
Я долго не засыпал. Думал о том, что у меня сегодня впервые в этой жизни случился разговор с Витте, в котором мы перешли на ту степень доверия, которую у меня до сих пор не было ни с кем, кроме Селиванова и Гольдмана. И что у Витте теперь есть на меня нечто, чего у других ещё нет: моё прямое обещание рассказать ему первому о моих долгих планах. Это меня к нему привязывало. И это меня тревожило, потому что Витте всё-таки был не мой человек в полном смысле; он был мой союзник по части, и обещание это надо было выполнять с разумом.
Я заснул около часу ночи.
Государя я увидел двадцать третьего сентября.
Поезд в Царское Село шёл из Витебского вокзала. Я ехал один, без Северцова, в обыкновенном служебном вагоне для приближённых лиц. Со мной в купе сидел флигель-адъютант, молодой граф Граббе, который мне был обыкновенным сопровождающим. Он по дороге не разговаривал.
В Царское Село мы приехали к полудню. У вокзала ждал придворный экипаж. Дорога до Александровского дворца заняла четверть часа. Я в эту дорогу смотрел в окно. Парки в осеннем уборе, лужайки, лёгкий туман над водой. Это была обыкновенная царскосельская осень, какую я в моей памяти знал по картинам Бенуа.
Государь меня принял в малом кабинете, в правом крыле дворца. Это была небольшая комната с двумя окнами на парк, со стенными панелями тёмного дуба, с большим письменным столом у одной стены, с двумя креслами у камина у другой. Государь стоял у окна. Когда я вошёл, он повернулся.
Это был государь.
Я его в моей памяти знал по портретам и кинохронике; в моих хабаровских встречах за пять лет (две аудиенции и одна короткая встреча на манёврах) я его видел вблизи. Сейчас, в Александровском дворце, в малой комнате, без свиты, без церемоний, он мне показался другим. Меньше ростом, чем я помнил. Тоньше в плечах. Бледнее лицом. Глаза серо-голубые, с грустным выражением, какое у него обыкновенно стояло. Аккуратно подстриженная борода. Кожа чистая. Костюм гражданский, обыкновенный серый сюртук, без всяких регалий. Возраст тридцать семь лет.