Я возьму с собой в дорогу диверсантов и сотню арбалетчиков.
Событие семьдесят второе
In flagrante delicto
На месте преступления.
Голос монашка Егория усыплял… Или его нельзя называть монашком? Рясофор? Нужно было давно поинтересоваться, но какая-то неловкость мешала. Вроде что-то такое объяснял книжник, полиглот и вообще довольно уникальный товарищ. Память у него если не феноменальная, то уж точно очень хорошая. Профессор Виноградов своей гордился. Ещё в школе заметил, сверстникам нужно часами зазубривать стишок короткий, а он с двух прочтений запоминал. Так у Егория была уж точно не хуже. Таблицу умножения он запомнил со второго раза. Систему быстрого умножения двухзначных чисел, которую и сам-то Андрей Юрьевич знал только теоретически (Ну там крайние сложить, а потом их же перемножить и снова обе цифры сложить) Егорий сначала легко понял, а потом удивил профессора скоростью, с которой стал получать результат. Умножение чисел, заканчивающихся на пять, освоил Егорий вообще за минуту.
— Смотри Гоша, сначала нужно перемножить цифры десятков. Потом к их произведению прибавить полусумму этих цифр. Так и получится число сотен. Всё, а хвостик всегда двадцать пять. Например: 85 × 45. Смотри: 8 × 4 получим 32, (8 + 4) / 2 будет шесть. Итого 38 сотен, а всего 3825.
Так же быстро он привык и к индийским якобы или арабским цифрам. Это удобно, в отличии от заумья придуманного Кириллом с Мефодием с добавлением букв к алфавиту.
— Как же так просто всё и никто не знает⁈ — схватился за голову рясофор.
— Княже, мне тебя отравить велели…
— Чего! — вынырнул из полудрёмы профессор Виноградов, — Что велели?
— Отравить тебя, Андрей Юрьевич.
Они сидели на опустевшей повозке от боеприпасов к «Судьбе». Оставшиеся — десяток горшков переложили в обычную телегу. А эту усиленную и подрессоренную князь забрал себе. На ней из Мукачево в Галич и путешествовали. Тут запряжённые в неё два крупных жеребца тоже воняли, но хоть не так, как когда едешь на потном и вонючем, прижимаясь иногда к его гриве.
— Боярин наш — Тимофей Юрьич Хромой… Нет, ты не думай, княже… — Егорий замолчал, глазами уходя от взгляда Андрея Юрьевича.
— Да, говори уже.
— Боярин денег посулил, если я тебе в питьё яду заморского волью. А ещё баил, что из-за тебя горе придёт на землю нашу. Поганые опять несметным количеством придут и города наши и селища пожгут, а тысячи людей в полон в рабство уведут. И всё из-за дани твоей мышиной. А ежели говорил твою голову Азбеку-хану послать и дары хорошие, то передумает он и будет жить спокойно малой долей от богатств наших откупаясь. Нет, ты не думай, княже, я не собирался тебя травить… А яд взял и деньги — тридцать гривен, чтобы они кого другого не нашли. Есть ещё людишки коим не люб ты, Андрей Юрьевич. Я пытался боярина расспросить, кто ещё в деле сём богомерзком, но он только обмолвился, что многие бояре в заговоре и владимирские есть и с Галича, — Егорий залез за пазуху и вытащил оттуда мешочек из белого шёлка на шёлковом же шнурке, — Тут яд заморский. Что делать-то, княже⁈ — голос рясофора дрогнул.