— Брод. Тут брод. Только дожди уже неделю идут, река поднялась, а брод и без того глубокий был. На лошади можно, а вот телега не пройдёт.
— А как же вы товары там возите? — решил разобраться в сложившейся ситуации Андрей Юрьевич.
— На плотах перевозят, — согласно кивнул проводник.
— И где они? — плотов не наблюдалось ни на этой ни на той стороне реки.
— Ясно же — унесло. Теперь новые делать надо.
— А моста нигде нет? Как вы тут вообще живёте?
— Есть мост. Но это нужно до Варняя ехать. Полста вёрст.
— Скоко? Скоко?
Событие сорок восьмое
Епископ Кошице Марек Форгач, отец Гюстав и беспризорный воришка Алонсо въехали в Прагу под аккомпанемент нудного осеннего дождика. Небо было серым, и дома сделанные из плохообработанного камня тоже серыми, люди в серых мокрых одеждах спешили по каким-то своим делам, и лишь мазнув взглядом по монахам в коричневых сутанах на коричневых мулах, исчезали в сером мареве сырости и прибитого этой сыростью кислого дыма. Из чёрных труб серых домов почти везде клубился дым. Люди пришли домой с работы или с рынка, да откуда бы не пришли домой, но разводили огонь в очаге и пытались приготовить ужин. Из одних труб вместе с дымом выбирался на улицу запах жареного мяса, щекоча ноздри усталых путников, из других пахло менее аппетитно, репу, небось, парили, но и даже эти не сильно вкусные запахи вызывали отделение слюны у коричневых монахов.
Только почти сразу запахи перемешивались, впитывали в себя зловония помоев и нечистот, текущих по улице, и сырости нудного дождя и становились неароматными и кислыми какими-то.
— Где тут хороший постоялый двор? — спрыгнув со своего мула, схватил за рукав какую-то молодку отец Гюстав. Та шла погружённая в свои невесёлые серые мысли и первый вопрос про постоялый двор проигнорировала, не услышала скорее всего. Или что более вероятно не знала латыни, на которой к ней доминиканец обратился. Тут-то её какой-то синерожий урод и дёрнул за рукав.
— А-а-а! — завопила молодка и засветила монаху котомкой с чем-то нелёгким по неприкрытой капюшоном тонзуре.
И ведь специально снял капюшон отец Гюстав, чтобы видно было даже издалека, что он слуга Господа.
Бамс. Репа вдарила по репе и отскочила от закалённой в боях головы монаха. Котомка вырвалась из рук горожанки и упала в грязь дороги, репа из неё, радуясь освобождению раскатилась по грязи, наполовину утонув в серой массе.
— Дьявол тебя задери! — возопил на латыни и доминиканец.
— А-а-а! — продолжила своё крещендо, диминуэндо и снова крещендо молодка и махнув рукой впилась когтями в щеки напавшего на неё чужого, сине-красные нечеловеческие щёки.