Запах уксуса за неделю стал привычным и уже не раздражал. Им пропитывали многое, включая льняные маски, закрывающие нос и рот. Выветривается быстро, приходится смачивать, но хорошо спасает от чумных микробов в воздухе.
Меня Господь от чумы уберег, но выпущенные грёбаным португальцем микроорганизмы делали свое черное дело. Сначала заболел алхимик Иван. За ним — трое моих дружинников, включая верного и дорогого мне чисто по-человечески Тимофея. Да все они мне дороги, никого терять не хочу — многие месяцы бок о бок жили, общими делами занимались, общались, и здесь никак душой не прикипеть не получится.
Цинично, но…
— «Господь кару наслал…»
— «Неужто за то, что от Цареграда Грек наш отказался?»
Такие, тихие и осторожные, но исправно доносимые моими людьми разговоры бродили по порту и, надо полагать, по остальному войску в первые дни. Потом, когда эпидемия набрала обороты, а до нас дошли новости о том, что в Цареграде чума лютует по всему городу, окрестностям и многим другим поселения Оттоманщины, разговоры стали вестись громче, приняв иной, полезный, прости-Господи, для нас смысл:
— «Отказался-то Грек, а гляди — чума его миновала. Государь — слыхали? — тож, слава Богу, здоров. Стало быть не их да нас грешных Господь покарал, а предателей Цареградских, от Веры истинной отвернувшихся».
Седьмой день карантина ныне. Мужикам я иное обещал, но обитатели тех складов, окруженных заборами «караван-сараев» и гостевых дворов, портовых казарм и сторожевых домов да пакгаузов с портовыми мастерскими — количество восстановленных и уцелевших после нашей атаки на флот Сулеймана построек в порту, слава Богу, позволило нам разместить двести шестьдесят человек, разделив их на плюс-минус десятки — мимо которых прошла болезнь с великой благодарностью ко мне радовались тому, что никто не гонит их из безопасного места. И серебро я им выдал, как обещал, но «сверхурочные» платить не стану — я им вообще-то жизнь спас.
Объясняться — ну как «объясняться», из-за разницы в ранге спрашивать с меня может только Государь, а вежливо просить — «избранники», просто очень сложно не рассказать сгорающему от болезни на глазах человеку, почему он должен помирать в грязном, сыром, холодном складе, едва-едва освещаемом проникающим через узкие, затянутые бычьими желудками окна светом. Точнее — в огороженном от здоровых (пока?) членов группы «сидельцев» закутке, где по соседству от купца Андрея, на тюфяке в метрах трех, метался и стонал в лишившей его сознания лихорадке шестнадцатилетний матрос с венгерского торгового судна.