Единственное, велел рассредоточить прибывших по укрытиям, чтобы они не демаскировали командный пункт, и пошёл встречать брата, по которому даже соскучился, как это ни странно.
Нет, понятно, что я был в непонятках от его здесь появления, но вида не подал, просто обнял при встрече и пригласил в блиндаж, где временно обитал. Почему-то не хотелось мне тащить его в штабную землянку до того, как выясню, зачем он тут объявился, да и в целом захотелось посидеть за рюмкой чая с родным человеком и немного успокоить нервы.
Мы только и успели с ним принять по пять капель после того, как нам накрыли стол и мы остались наедине, как в блиндаж заскочил один из связистов, который доложил, что совсем рядом с нами работает немецкая радиостанция (о таком я велел докладывать в любое время суток немедленно, всё-таки секретность мы здесь навели неслабую, а подобное могло в момент похерить все приготовления).
Честно сказать, времени на реакцию у меня не осталось, потому что буквально через минуту после этого сообщения началась какая-то остервенелая затяжная бомбежка участка леса, где располагался мой штаб.
Мы с братом даже блиндаж не успели покинуть, чтобы укрыться в вырытых рядом щелях, настолько плотно ложились поначалу малокалиберные бомбы, так и остались пережидать бомбежку в помещении, и это было не самое разумное решение…
Какое-то время после начала этой бомбардировки мы сидели тихо, как будто боясь привлечь чьё-нибудь внимание, потом переглянулись между собой, синхронно улыбнулись, и я накапал по пять капель, предложив выпить за встречу. Выпив и съев кусок соленого сала с хлебом, я, перекрикивая шум взрывов, спросил:
— Ты зачем приехал?
Брат в свою очередь проглотил хлеб и ответил:
— По делам в Ленинград прилетел, вот и решил тебя попутно проведать.
Ответил он не задумываясь, только вот возникло у меня чувство, что не договаривает он что-то. Притом это чувство было настолько навязчивое, что я, не удержавшись, уточнил с недоверием:
— Только поэтому ты отправился на передовую, рискуя жизнью?
Он только набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, как страшный взрыв, сопровождавшийся непонятным треском, прервал нашу беседу. На меня вдруг обрушилась такая невыносимая и резкая боль, что я мгновенно потерялся, а через долю секунды и вырубился.
Приходить в себя было тяжело, и складывалось ощущение, что я будто выплывал из глубин какого-то липкого киселя в попытках просто начать соображать, настолько вязкими, даже тягучими были мысли. Все сразу изменилось, когда мне удалось перейти в свое бестелесное состояние. Тут думалось как всегда, да и появилась возможность осмотреться.