— Ну и? Можно подумать, он знает наши голоса наизусть. Радиопомехи делают все голоса похожими, если что.
— Во-вторых, катапультное кресло Малевича несет следы повреждений, которые не оставляют шансов пилоту, в нем сидевшему.
— Так Малевич и погиб, если что.
— Ага. Но то, что от него осталось, было найдено в одном месте, а катапультное кресло — в паре сотен метров. Как такое могло случиться?
Я засопел.
— Так в моем рапорте содержится исчерпывающий ответ на этот вопрос, если что.
— Не-а.
— Ага.
— Ну, значит, я невнимательный, — сказал Радонич, — потому что не нашел там объяснения этого парадокса.
— Так его там и нет.
— А только что вы сказали, что есть, и я записал это на диктофон.
— А, так значит, все-таки ловите, да? Нет, я сказал, что рапорт содержит ответ на вопрос «как такое могло случиться?». При этом я не говорил, что этот ответ объясняет парадокс.
Следак заиграл желваками.
— Сержант, вы издеваетесь?
— Нет. Отвечаю на ваши вопросы так, как вы их задаете. И сейчас еще раз, для самых бронелобых, повторю то, что написано в моем рапорте. Примерно в тот момент, когда Малевич вызывал огонь на себя, у меня в кабине бушевал пожар, а я пытался вручную запустить заклинившую катапульту. И меня занимал только один вопрос: что случится быстрее, я катапультируюсь или получу второе попадание. А если не получу, то удастся ли мне катапультироваться или я просто сгорю к чертям собачьим. При этом у меня уже сгорел кабель подключения нейрошлема, так что я был полностью слеп и не знал, что происходит снаружи. И даже если бы я захотел выглянуть через смотровой прибор — я не смог бы этого сделать, потому что амбушюр визора уже горел ясным пламенем, как и почти все в кабине. Именно поэтому нет ни малейшего смысла спрашивать меня о последних секундах Малевича: я не знаю. Я в этот миг горел в собственном бронеходе и по этой причине совершенно не интересовался внешним миром.
Повисла тишина, а затем лейтенант заметил:
— Вы везучий парень, сержант. Вы оказались заперты в пылающей кабине с заклинившей катапультой. Ваш бронеход выгорел дотла, а вы отделались легкими ожогами менее чем двадцати процентов тела. Всего две незначительные пересадки кожи. Везение сказочное, я бы сказал.
— Я просто успел катапультироваться, — ответил я, пожав незабинтованным плечом, — что тут странного?
— В том, что вы катапультировались — ничего. Но при этом вы составляете рапорт, из которого следует, что огонь на себя вызвал ваш напарник, чье кресло пробито осколками и валяется хрен знает где, а он сам — в другом месте, хотя должен был быть в кресле. При этом командир батареи уверен, что слышал ваш голос, а не Малевича. Нет, я понимаю, что всему есть свое объяснение, но тут слишком много странных событий на единицу площади и времени, так сказать…