Что за дела вообще⁈
— Андрей? — неуверенно позвал я.
— Хрю? — ответил мне поросенок, на котором я совсем недавно возлежал. Его тут же оттеснила дородная сисястая мамка и угрожающе фыркнула, обдав меня горячим воздухом из покрытого щетиной пяточка.
«Дурдом ». — пронеслось у меня в голове. — « Допился» .
Нет, в студенческие годы где мне только не доводилось просыпаться, но чтоб такое…
— Андрей, если это шутка, то она затянулась! — поднимаясь на ноги, крикнул я. — Ты где вообще хлев нашел? Иди сюда, обещаю побить не слишком сильно. — меня пониже поясницы боднул баран, заставив сделать несколько широких шагов, чтобы сохранить равновесие. — Все, я передумал. Тебе хана. Поедешь в травму. И только попробуй там вякнуть что-то про побои. Да понял я, понял, отстань! — бросил я зверюге, бравшей новый разбег.
Шурша соломой, я подошел к двери, толкнул ее и обомлел.
*Голос*
Выйдя из хлева, Ден отряхнул ладони от соломы и пыли, и впервые поднял глаза на деревню.
Солнце стояло высоко и заливало все теплым, золотистым светом, словно мед стекавшим по крышам и стенам. Воздух пах сеном, дымом, влажной после утреннего дождя землей и чем‑то еще — тем неуловимым, что бывает только в местах, где люди живут веками, и где каждый камень помнит шаги десятков поколений предков.
Тихая Лощина раскинулась перед Деном как картина, написанная рукой мастера.
Вдоль извилистой улицы тянулись простые деревянные дома. Добротные. Сложенные с любовью к труду и верой в светлое будущее. Дубовые бревна, потемневшие от времени, соломенные или дощатые крыши с аккуратными гребнями. На некоторых — резные наличники: листья, звезды, звериные головы. У одного дома висел скворечник, и оттуда доносилось звонкое щебетание — будто кто‑то смеялся над изумлением гостя.
Между домами зеленели огороды: ряды капусты, кудрявые верхушки моркови, высокие лозы бобов, оплетавшие шесты. У колодца стояла женщина в простом платье, с ведром в руках. Вдалеке, за крышами, темнел лес — не мрачный, не угрожающий, но глубокий и древний. Его кроны шевелились от ветра, выглядывая из клубов густого молочно-белого тумана.
А над всем этим — небо. Бездонное, синее, с редкими кучевыми облаками, похожими на клочья овечьей шерсти. И в этом небе кружил ястреб — одинокий, свободный, с распростертыми крыльями, словно хранитель этих мест.
Здесь не было ни грохота городов, ни смрада выхлопных труб, ни суеты привычных серых дней. Только тишина, прерываемая редкими звуками: скрипом калитки, стуком топора где‑то вдалеке, смехом детей, носившихся в сочной зелени травы.