Но если совсем недавно Элайдой и владело бешенство, сейчас от него, похоже, не осталось и следа. Некоторое время она пристально разглядывала Сине, холодная, точно замерзший пруд, в своем шелковом платье с красными вставками, а потом плавной походкой подошла к резному шкафчику, где на полочке стояли раскрашенные миниатюры из поделочной кости, изображающие членов семьи Сине. Все они давно умерли, но она по-прежнему любила каждого из них.
— Ты не вставала на том собрании Совета, когда меня выбирали Амерлин, — сказала Элайда, взяв портрет отца Сине, но тут же поставила его обратно и взяла портрет ее матери.
Брови Сине едва не поползли вверх снова, но она сдержалась, поскольку взяла за правило не удивляться ничему больше раза в день.
— О том, что Совет восседает, мать, меня известили, когда уже было слишком поздно. — Столько лет прошло, а легкий акцент Лугарда все еще чувствовался в ее речи.
— Да-да. — Отложив портрет, Элайда подошла к камину. Сине всегда питала слабость к кошкам, и резные деревянные фигурки этих животных, иногда в очень забавных позах, теснились на каминной полке. Амерлин хмуро оглядела эту выставку, зажмурилась и слегка вздернула подбородок. — Но ты осталась, — продолжала она, быстро обернувшись. — Все восседающие, которых не оповестили, сбежали из Башни и присоединились к мятежницам. За исключением тебя. Почему?
Сине вскинула руки:
— Что еще я могла сделать, мать? Целостность Башни важнее всего.
«Независимо от того, кто именно в ней Амерлин, — мысленно добавила Сине. — И что она так уставилась на моих кошек, хотела бы я знать?» Конечно, она никогда не задала бы этого вопроса вслух. Серейлле Баганд, прежде чем взойти на Престол Амерлин, была одной из самых свирепых наставниц послушниц — именно в год ее возвышения Сине заработала свою шаль — и стала гораздо более свирепой Амерлин, чем могла бы быть Элайда, что бы той ни взбрело в голову. Сине слишком долго придерживалась определенных правил приличий и они слишком глубоко засели в ее душе, чтобы она могла запросто от них отказаться. И не важно, нравится ей женщина, которая носит полосатую накидку, или нет. Любить Амерлин вовсе не обязательно.
— Целостность Башни важнее всего, — согласилась Элайда, потирая руки. — Ее необходимо сохранить. — (И все же почему Элайда так нервничает? Эта женщина могла своенравно вспылить, иногда говорила очень резко и хлестко, но никогда не нервничала.) — То, что я скажу тебе сейчас, Сине, запечатано Пламенем. — Губы у Элайды скривились, и она раздраженно повела плечами, так что накидка перекосилась на спине. — Надеюсь, ты не забыла, что это означает? Если бы я могла выразиться иначе, чтобы до тебя дошло, насколько важно сохранить эту тайну, я так и сделала бы. — Голос ее был сух, как многолетняя пыль.