— Ты не мать, — в который раз за годы нашего общения произнес я. — Ты кукушка. Это все, что тебя беспокоит? Что кто-то с твоей кровью позволил чужому дотронуться до ушей?
— Это недопустимо! — Тави резко направилась к окну, закрытому мной на двойной шпингалет. — Еще и ветеринару Литвинову.
Будто она знала, кто такой ветеринар Литвинов…
— Эй, ты куда, — попытался ее остановить. — Я же сказал — через дверь.
— Ну, Захар… — жалобно произнесла Тави, глядя мне в лицо прекрасными глазами, — темно же еще. Никто не увидит.
— Нет, — твердо сказал я, но она уже открывала фрамугу. — Кстати, не хочешь ли ты взглянуть на сына?
Вопрос, конечно, как всегда остался риторическим. Он даже не завис в воздухе. Прошелестел тенью по стене и испарился.
— Пока, Захарушка, — пропела уже с той стороны подоконника. — Пусть день твой будет удачным!
И пропала. Только тонкое крылышко прозрачно блеснуло в занимавшейся заре.
Я подошел к открытому после стремительного ухода Тави окну. Контуры старого города проступали из тумана раннего утра, словно буквы несуществующего алфавита. Первыми проявлялись крыши домов, плоские и треугольные, вытянутые в башенки и распластанные под разноцветной черепицей. Затем они углублялись в улицы, обозначались рядами домов, уходящими к старой площади, вымощенной нарочитыми булыжниками.
В этой проявляющейся тишине оставалось нечто важное накануне появления Тави, но я забыл. Оно тревожило сейчас, но я никак не мог вспомнить, что же случилось перед разговором с летавицей. И еще…
— Черт, — я хлопнул себя по лбу. — Не закрыл окно в комнате Чеба…
До полнолуния еще неделя, но все же…
Служба управников на месте трагедии
Утром я отвел сына к бабАне в соседний подъезд.
— Ты ж мой котенок, — привычно закурлыкала бабАня вокруг Чеба, — мой же ты славный, мой хороший…
Чеб как-то странно прижался ко мне, не желая проходить дальше.
— Ты чего? — я мягко подтолкнул его. — Сегодня без капризов, и сам знаешь почему.
В моем голосе назревала гроза, и Чеб, вздохнув, как-то искоса и вопросительно посмотрел на няню. Мне показалось, он ждал от нее каких-то слов, а БабАня все говорила «про другое». Словно она стала вдруг совсем чужой, той, которую мой сын не знал. БабАня не замечала напряжения, сквозившего в зажатых движениях Чеба.
— Два дня тебя не видела, ты, кажется, подрос…
Она обняла его, и Чебик словно удостоверился, что бабАня — это та самая бабАня, оттаял. Улыбнулся сначала неуверенно, а затем во весь рот.
— Дай-ка посмотрю, молодец ты мой…
Чеб снисходительно повертелся, демонстрируя удаль молодецкую.