Первое — я не имел никакой связи с Москвой и Русью вообще. Нет, понятно, что от меня до ближайшего русского форпоста, Омска, месяц пути, так что никто ко мне рассказывать новости не попрется. Но ведь у меня оставлены два волшебных зеркала для связи. Одно — на Москве, у моего человека, второе — во Пскове, у отца.
И ни одно не отвечает.
Нет, понятно, что зеркало — предмет хрупкий и может разбиться. Полезла, к примеру, отцова служанка пыль с него стереть, да и урони из своих кривых культяпок. Вот тебе и минус связь. Но, блин, не у обоих же! Что-то я как-то напрягаюсь. И что делать — неизвестно, гонца с новым зеркальцем если и отправишь, так он только через три месяца доедет.
А, и вторая проблема…
Мне продолжает сниться ТА женщина.
Та, которая, хоть и одета по здешнему, в сарафан и кокошник, но откуда-то знает мое настоящее имя. Та, которая вроде бы прекратила приходить ко мне в сны с появлением оборотней, но, когда их налеты стали уже привычны и из разряда «Боже! Кошмар! Что делать!» превратились в «Опять? Мда, печально…» — она снова в сны вернулась. Вроде ничего и не делает, сидит и смотрит на меня, улыбаясь, и улыбка у нее такая, хорошая и добрая, но от этих снов у меня почему-то мороз по коже, как будто они означают что-то очень нехорошее.
А сейчас она начала не просто сидеть, а еще и звать меня:
— Викешенька… Викешенька… Викешенка…
Этот ласковый зов меня еще больше пугает, и я вскакиваю.
— Викешенька… Викешенка…
Ну вот — опять…
1
— Викешенька… Проснись… С…
Я подпрыгнул на кровати и проснулся, тяжело дыша. Ну вот, теперь она еще и требует, чтобы я проснулся. Может, она меня о чем-то предупредить хочет? О какой-то проблеме, которую я могу проспать? Да нет, вроде бы, пока что единственная моя проблема, которая не дает мне нормально спать — это вот эти сны!
Моя скоморошенька заворочалась под одеялом, но не проснулась. Аглашенка тоже переживает за то, что я нормально не сплю, и не только потому, что я ее бужу — бужу я ее не всегда — поэтому вчера вечером она предложила мне попробовать… утомиться. Ну, чтобы заснуть крепко-крепко, так чтобы не проснуться до самого утра. И мы, знаете ли, «утомились» как надо, к концу «утомления» у меня уже руки дрожали, а Аглашку ножки не держали — до столика, на котором кувшин с взваром стоял, еле дошла. А до того столика от кровати — два шага. Так что вырубились мы оба мгновенно.
А проклятый сон все равно пришел.
Я посмотрел на любимое спящее личико и не удержался. Чмокнул ее в щечку.
— Миленький… — пробормотала скоморошка во сне, — Викешенька… Любименький…