— Было бы идеально, если бы это так и осталось, — сделал мутный намек Хаттори, а затем углубился в показатели наручного браслета, начав на нем что-то набирать. Повинуясь этим нажатиям, под плащом киборга что-то загудело, а затем послышались звуки шипения пневматических баллонов. Лицо человека, недавно перенесшего обширную трансплантацию клонированных органов, чуть расслабилось, а сам он откинулся на сиденье, прикрыв глаза.
— Ваша задача, генерал Соцуюки, остается прежней, ничем не выходя из русла ваших же прежних деклараций. Поддержание порядка любой ценой, ликвидация нарушителей… не мне вас учить. Однако, знайте — вы теперь не существуете. Никакой базы «Цукумогами», генерала Соцуюки, расстрельных команд, ничего этого не существует. Ваше взаимодействие с любыми структурами, кроме определенных каналов, невозможно. Для всего мира вас не существует. Есть только порядок.
— Вы сделали из меня охотничьего пса… — с досадой бросил живой мертвец, «расстрелянный неизвестными» прямо на пороге полицейского участка менее трех часов назад. Он всю жизнь действовал, стараясь подать пример окружающим, научить их чтить закон и порядок страны, вернуть всё на круги своя. И чем это кончилось? Он избит и посажен на цепь.
— Нет, генерал, вы им и были, — в голосе детектива промелькнули стальные нотки, — Просто теперь у вас развязаны руки и сомкнуты уста. Всё ради нашей страны.
Данаец в друзьях
Правильно говорят: «Никто не может причинить тебе боль большую, нежели самый близкий человек». В большинстве случаев я бы мог легко оспорить эту сентенцию, потому что относительно неплохо разбираюсь в пытках, особенно магических… но этот был особенным. Если один из самых близких тебе людей является психом с ярко выраженными садистскими наклонностями, то он, в какой-то мере, способен нивелировать любой возможный практический опыт причинения страданий. Просто своим талантом.
Рио Коджима улыбался мне ласково, почти нежно. Заподозрить наследника этой семьи в любви к мужеложеству я никак не мог, зато уверенно диагностировал зашкаливающее чувство гордости собственной персоной. Самодовольство «грязного блондина», как я его всегда называл за дурацкий цвет волос, изливалось в окружающее пространство свободной, полнокровной струей.
— Сдавайся, Акира, — почти проурчал он, залихватски пихая руки себе в карманы, — Сдавайся. У тебя нет шансов.
— Шансы есть всегда, — вяло возразил ему я, с унынием озираясь вокруг.
Нас тут было всего двое, марку было держать не перед кем. Проигрыш по всем статьям мне светил прямо в лицо.