Ещё и товарищ Ельцин… Ничего абсолютно не сказал, не возразил, не возмутился. Вон он, сам стоит и хлопает в ладоши! Кричит как ненормальный! Разве так можно??? Разве это хорошее поведение для партийного и государственного деятеля??? И ответственные товарищи рядом с ним тоже никакого порицания не выразили. Вот что значит, когда молодёжь начала склоняться к империалистическому сознанию, несущему ложь и буржуазный разврат! Прав был Иосиф Виссарионович! Первой гниёт партийная верхушка, всё остальное за ней! Нет! Только на них, на ветеранах лежит ответственность за нравственное воспитание молодёжи! Они не могут отступиться и не обращать внимание на увиденное!
— Вот перед ней выступала девочка, я аж прослезилась, — недовольно сказала Тамара Ивановна Быстрицкая, председатель совета ветеранов 144 завода, обращаясь к соседям. — Это же надо так душевно военную тему станцевать. А сейчас что? Это что за позор? Сейчас поди ещё и на первое место поставят эту вертихвостку.
— Надо жалобу подавать в Центральный комитет партии, — в тон ей ответил председатель ветеранов Уралмаша Николай Егорович Ляпин, сидевший, опираясь на костыль. — Это товарищи, что-то за гранью, увиденное сейчас. Мы сюда не кабаре какое-то смотреть пришли, а то, что нам нравится должно. Почему молодёжь танцует какую-то ерунду? За это мы кровь проливали и работали сутками за килограмм хлеба???
На его несчастье, слова услышали сидевшие рядом ниже рабочие, организованно приехавшие из Первоуральска, для которых эта редкая вылазка в культуру и спорт показалась как окно в другой мир, более светлый и высокий, чем тот, в котором они каждодневно обитали. Зима… Вся жизнь — работа и дом на окраине промышленного города… А здесь… Полные трибуны, красивые фигуристки, душевная музыка, программы, сумевшие достучаться до затвердевших сердец, и от которых охота пустить слезу. Или хотя бы хлопать в ладоши и кричать слова поддержки. А тут рядом какой-то согнутый сморчок посмел бочку катить на фигуристок!
— Слышь ты, пень трухлявый, пасть захлопни! На девчонок ещё бочку катить будешь! — развернувшись, сурово сказал мужик средних лет, одетый в белый тулуп и спортивную шапку-пилотку с кисточкой сзади. — А то я тебе сам чавалку прикрою!
— А твоё мнение я не спрашиваю, хамло! — взбеленился старик и поднял костыль и сделал замах. — Рожа каторжная! Тебе по этапу только идти!
— Ты на кого батон крошишь, старый пердун? — уже несколько рабочих обернулись к Николаю Егоровичу. — Заткнись, последний раз тебе говорим! А то ща рожу подрихтуем!
Николай Егорович хотел сказать что-то ещё язвительное, не в привычке гвардии сержанта, штурмовавшего Берлин, было молчать при откровенном оскорблении, но он работал в пролетарской среде и, когда посмотрел на холодные злобные лица, глазами-щёлками уставившиеся на него, предпочёл что-то буркнуть про себя и действительно замолчать. Продолжение конфликта грозило бедой и потасовкой, где у рабочих было явное преимущество. Но замолчать-то замолчал, однако же всё равно решил от имени коллектива написать письмо-жалобу в «Правду» и ЦК КПСС о тлетворном, разлагающем моральные качества советского человека влиянии Запада на молодое подрастающее поколение в лице фигурного катания.