Самым страшным в утре, когда разваливался мой брак, было не то, что я почти наверняка имела дело с изменой. Самым страшным было то, что я вдруг увидела: я годами оправдывала не отдельные поступки. Я оправдывала систему, в которой мне постоянно приходилось уменьшать себя, чтобы рядом с ним все выглядело нормально.
— Кто она? — спросила я.
Он устало выдохнул.
— Никто.
— Тогда почему ты не даешь телефон?
— Потому что я не собираюсь поддерживать этот цирк.
— Цирк — это когда мужчина живет двойной жизнью, а потом делает вид, что жена сошла с ума.
Его лицо наконец дрогнуло. Не сильно. Просто ушла та идеальная собранность, которой он обычно держал пространство. И вместо этого появилось раздражение — короткое, настоящее.
— Ты хочешь скандала? — спросил он.
— Я хочу правды.
— Нет, Вера. Ты хочешь эмоции. Тебе мало того, что у нас в целом нормальная жизнь. Тебе нужно что-то острее, трагичнее, чтобы снова почувствовать себя живой.
От неожиданности я даже не ответила сразу. Вот оно. Еще один переворот. Уже не он виноват в том, что наш брак трещит по швам, а я — женщина, которой скучно в нормальной жизни. Мне стало так холодно, что я медленно встала из-за стола, подошла к окну и несколько секунд смотрела во двор. Там женщина в светлом пальто вела за руку мальчика лет шести. Он тащил рюкзак по асфальту, а она что-то ему говорила, наклонив голову. Обычное утро. Обычная жизнь. И я вдруг поняла, что если сейчас снова сяду напротив Ильи и начну объяснять ему свои чувства, искать точные слова, пытаться быть разумной, мы еще несколько часов будем ходить по кругу, в конце которого я останусь виноватой за тон, за давление, за недоверие. За все, кроме его лжи.
Я обернулась.
— Тогда собирай вещи и уходи.
Он даже моргнул не сразу.
— Что?
— Уходи, Илья.
— Из-за твоих фантазий?
— Нет. Из-за того, что я больше не хочу жить рядом с человеком, который считает нормальным делать из меня идиотку.
Он медленно встал. Подошел ближе. Между нами оставалось меньше метра, и я впервые за долгое время увидела, как хорошо он знает силу собственного присутствия. Он всегда умел давить без прикосновения — голосом, взглядом, спокойствием. Многие женщины, наверное, приняли бы это за мужскую надежность. Я теперь видела в этом контроль.
— Подумай, что ты несешь, — сказал он тихо. — Ты хочешь разрушить семью, потому что накрутила себя после какого-то звонка в ресторане?
— Я хочу разрушить не семью. Я хочу разрушить привычку терпеть то, что меня унижает.
— Кто тебя унижает?
Я даже улыбнулась. Пусто, безрадостно.
— Вот за это я тебя и ненавижу сейчас особенно сильно. Ты делаешь боль невидимой, а потом спрашиваешь, где синяк.