Измена. Я не исчезну
— Ты опять не приедешь?
В голосе Есении не было крика. И это почему-то раздражало сильнее, чем слезы.
Я прижал телефон плечом к уху и застегнул часы. На стеклянной столешнице лежали ключи от машины, портмоне и темно-синий галстук, который она подарила мне два года назад. Я его почти не носил. Слишком спокойный цвет. Слишком “семейный”.
— Сень, я же объяснил. У меня встреча.
— У Льва сегодня спектакль. Он играет фонарщика. Он две недели репетировал и все это время спрашивал только одно: “Папа точно придет?”
Я закрыл глаза. В соседнем номере отеля шумела вода. Ника принимала душ и наверняка уже мысленно выбрала, в какой ресторан мы поедем после.
— Я переведу ему на карту деньги. Купите что-нибудь после спектакля.
Молчание в трубке стало ледяным.
— Ему восемь лет, Артем, — очень тихо сказала Есения. — Он не коллекционирует переводы. Ему нужен отец.
— А мне нужен контракт, на котором держится полкомпании. Ты предлагаешь мне всё бросить ради детского спектакля?
— Не спектакля. Жизни. Его жизни.
Я усмехнулся. Не потому что было смешно. Потому что так проще — перевести больной разговор в раздражение.
— Давай без пафоса.
— Без пафоса? Хорошо. Тогда без пафоса скажу: ты уже давно не живешь с нами, Артем. Ты просто иногда ночуешь дома.
Я сжал переносицу. Вот только этого сейчас не хватало.
— У меня нет времени на сцену.
— А у меня больше нет сил делать вид, что у нас семья.
Я хотел ответить резко, жестко, так, чтобы она замолчала. Как делал всегда, когда разговор заходил туда, куда мне было невыгодно смотреть. Но в этот момент дверь ванной открылась.
Ника вышла босая, в моем белом халате, с мокрыми волосами, сияющая, беззастенчиво красивая. Подошла, взяла с тумбы виноградину и, поймав мой взгляд, улыбнулась так, как улыбаются женщины, уверенные, что победили.
— Тём, мы опоздаем на бронь, — промурлыкала она.
В трубке повисла тишина.
Господи.
Секунда. Две. Три.
Я не слышал дыхания жены, но точно знал: она услышала всё.
— Сень…
Она сбросила вызов.
И почему-то именно в эту секунду, когда Ника обняла меня сзади и прижалась щекой к моей спине, я впервые за долгое время почувствовал не возбуждение, а что-то похожее на холод.
Будто в доме, из которого я только что вышел, захлопнулась дверь.
И я еще не понимал, что однажды не смогу войти обратно.
На сцене мой сын был самым маленьким. Это было несправедливо и трогательно до боли — его поставили в левый угол, почти у нарисованной картонной башни, дали в руки бумажный фонарь на палке и длинный серый плащ, в котором малыш путался ногами. Но он все равно стоял так прямо, так серьезно, будто от него одного зависело, наступит в сказочном городе ночь или нет.