Потому что то, как они смотрят, не оставляет сомнений.
Я для них сейчас — лишняя, я — слабое звено, я та, которая мешает жить так, как им хочется, помеха для каких-то их новых планов.
Нет, даже не так. Сейчас я для них — никто. Пустое место.
— Добрый вечер.
Смотрю на дочь, которая молчит, поджав губы, вижу, что ее лицо всё-таки покрывается легким румянцем.
Стыдно, доченька, да? Разве я тебя такому учила? Учила говорить гадости о близких людях за их спиной? Или я совсем не близкая? Когда же это случилось?
Ведь еще пару месяцев назад я твои слезки вытирала, когда очередной парень, поняв, что секса от тебя не дождется, свалил в закат вместе с твоей более раскованной и сговорчивой подругой, а?
Было такое? Было…
Я думала, Стаська всё-таки ценит меня и мое отношение…
Да что там, нет, всё не так! Мне даже в голову не приходило, что она должна меня ценить! Я была уверена, что я для нее — мама! А разве маму ценят? Маму просто любят. По умолчанию. Хорошую маму. Потому что она МАМА!
А я ведь и была мамой?
Сейчас мое сердце словно обмотано толстым мотком колючей проволоки. Больно.
И кровоточит.
Просто истекает алыми каплями, утекает куда-то…
— Добрый вечер! — повторяю, потому что эти два предателя молчат.
— Лика… — сквозь зубы говорит Стася.
— Лика? Еще недавно я была мама.
— Анжелика, хватит. Не начинай только, не разгоняйся.
Пожимаю плечами.
Не начинай, не разгоняйся…
Наверное, если бы у меня были силы, я бы начала. И разогналась.
Но сил нет.
Мне дышать больно, так меня уничтожает их предательство.
Обоюдоострое как лезвие бритвы.
— Прошу прощения, но я не смогу с вами сегодня поужинать.
— Лика! — грозно рычит мой муж, а мне уже не страшно. Сейчас мне почему-то настолько всё равно, что даже как-то спокойно.
— Прости, Кирилл, я не хочу портить вам трапезу.
— Анжелика, я сказал, садись за стол!
— Извини, но нет. Боюсь, меня вырвет прямо на твою любимую французскую скатерть.
— Лика!
Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но в последний момент он хватает меня за запястье. Его пальцы впиваются в кожу. Больно, наверное, но я не чувствую. Сердечная боль сильнее. Она разъедает меня, как кислота.
— Стася, выйди и закрой дверь. Проконтролируй, чтобы Максим спустился. И проследи, чтобы сюда не вошли.
— Хорошо, папа, только… не жести, пожалуйста.
Не жести? Она говорит вот так обо мне?
Она, которая маленькой приходила ко мне ночью, потому что ей снились кошмары? Обнимала своими ручонками и шептала, что я ее любимая мамочка и только со мной ей не страшно? Которая бежала показывать свои оценки, содранные коленки, рассказывать про первого мальчика, который подарил цветы… Девочка, которая была моей до кончиков пальцев, сейчас говорит “не жести”?