Озадаченно смотрю на него, застыв с пылесосом в руках, а он говорит фразу, которая повергаем в ступор.
— Завтра Родион тоже придёт.
— Куда? — не совсем понимаю.
— На ужин. Вот и посидим.
Не была намерена нервничать, но какого-то чёрта просыпаюсь на следующий день в возбуждении. Зачем отец позвал Рада, как на это всё посмотрит Ланка, как я буду сидеть за столом, вспоминая то, что было на диване в его кабинете? Внезапное желание пронзает низ живота, и пытаюсь остановить разыгравшееся воображение. Уверена: именно эти мысли будут лезть мне в голову при гостях. Мне понравилось, я могу врать кому угодно, что нет, но себе-то вправе признаться.
Шиплю, когда нож соскальзывает с колбасы, опускаясь на палец, и тут же подставляю под струю холодной воды. Кровь смешивается с водой и устремляется в канализацию.
— Пап, есть пластырь? — кричу ему, и он тут же спешит на выручку.
Стол перенесли из кухни в зал. Пусть нас немного, но на здесь сидеть вовсе не хочется. С утра отец выбрался из ванной с гладко выбритым лицом, будто снова Новый год будем встречать, и какое-то приподнятое настроение ощущалось. Потому и стол переехал, и сейчас, пока я заканчивала последние приготовления, он раскладывал приборы вместе с Ланкой, которая любила гостей. Ей всегда перепадало что-то сладкое, потому она и радуется, что кто-то придёт. Знала бы она, что скоро порог переступит дядя, который имеет виды на её мать.
— Сильно порезалась? — отец смотрит на палец, качая головой, и тут же открывает створки навесного шкафа. Ничего не изменилось после ухода мамы, да и к чему менять прежний уклад. Медикаменты лежат там уже не один десяток лет. Помню, как подставляла стул, чтобы добраться до сладких витаминок, которые мать выдавала поштучно. Пожалуй, первое моё воровство. Усмехаюсь, вспоминая, как Вика меня сдала, и смотрю на отца, вытаскивающего из упаковки пластырь.
— Вы были отличные родителели, — отчего-то хочется сказать это отцу именно сейчай. — Вернее, есть, — поправляю себя, — ты же есть, пап.
Он осторожно оборачивает палец, завершая операцию.
— До свадьбы заживёт, говорит, как в детстве, убирая коробку, и глубокая морщина пролегает на его лбу.
— Слушай, — снова решаюсь напомнить о том разговоре. — Помнишь, когда мы сидели за столом, ты говорил о том, что следует простить человека, если…
Но договорить не выходит, звонок разрезает звуки квартиры. Мелодичный, приятный. Не тот, что был раньше, от которого подпрагиывал каждый раз, когда кто-то приходил.
— Открою, — отец указывает в сторону коридора, тут же устремляясь в прихожую, и я улавливаю облегчение во всём его облике. Неужели, он действительно боится этого вопроса? Да что между ним и мамой было?