— Что, тяжесть? — отзывается вторая, та, что постарше и посерьёзнее. — Или вот это… липкое… «ничего не выйдет»?
— Всё вместе, — морщится третья, младшая, самая смешливая из четвёрки. Теперь уже не смеётся. — Слишком много наслоено сверху. Страх, апатия, усталость. И всё это на того, кто и так еле держится.
Они плывут в техномагическом коридоре, который для людей выглядел бы как метеорный рой. Для богов — как удобный, слегка шуршащий поток. Двенадцать детских искр где-то дальше, смеются, спорят, едва не устраивают пожар в самом портале — но эти четверо пока тише.
Четыре дочери Сына. Четыре внучки Хранителя и Судьбы.
— Я не понимаю, — вздыхает одна. — Зачем так? Зачем столько боли на одного?
— Потому что он — ключ, — спокойно отвечает старшая. — И потому что никто не верит, что ключ может быть живым. Его все тянут, крутят, ломают, а он… он всё ещё пытается просто жить.
— И всё ещё верит, — негромко вставляет третья. — Я его чувствую. Там, под этим белым потолком. Упрямый. И очень одинокий.
— Мы опоздали? — спрашивает тихо четвёртая. Та, что обычно молчит.
Пауза тянется, плывёт, прямо как живая.
— Нет, — отвечает старшая после небольшой задержки. — Странно, но нет. Нас ждут. И снизу, и сверху.
Они на минуту замолкают, просто слушая планету. Голоса людей, шум машин, новости, молитвы, ругань в пробках, плач новорождённых, хриплое дыхание тех, кто в реанимации. И сквозь всё это — тонкая, но очень чистая нить:
«Живи. Всё поймёшь».
— Ладно, — нарушает тишину младшая. — План какой? Мы же не можем просто ворваться туда и сказать: «Привет, мы пришли, сейчас всё наладим».
— Мы никогда так не делали, — ехидно замечает вторая. — Мы обычно сначала всё устраиваем, а уже потом признаёмся, что это были мы.
— Сначала мы сделаем вид, что мы никто, — резюмирует старшая. — Обычные девчонки. Обычные студенты. Обычные соседи по общаге. Обычные бизнесмены. Посмотрим, как он двигается сам. Мы не имеем права отбирать у него выбор.
— А лечить? — шепчет третья. — Он уже… дырявый весь, изнутри. Сердце, голова, память.
— Только если будет совсем край, — отрезает старшая. — Это его путь. Мы — страховка, а не замена.
И где-то рядом, в той же нереальности, тихо течёт уже другой разговор.
— Что-то идёт, — произносит безличный, ровный голос. — Мы все это чувствуем.
Комната без окон. Большой стол. Несколько фигур, силуэты в полутьме. Никаких имён, титулов, только холодная власть, у которой давно уже нет лица.
— Что именно? — спрашивает другой голос. Такой же сухой. — Технологический скачок? Политический кризис? Очередной экономический «шторм десятилетия»?