Я стал раздавать ранее перебранную одежду. Без особого разбора, все детское уходило матерям, которые быстро поняли, в чем дело и устроили толчею. Некоторые мамаши пытались напяливать сразу же на себя то, что я раздавал и тогда я останавливался и тыкал пальцем вначале на ту женщину, ну а после на толпу детей, которых оттерли от меня родительницы.
Меня сковывало неприятное чувство колонизатора. Я был сам себе противен, что эти люди вот так, унижая собственное достоинство, готовы драться или молиться, целовать ноги, или исполнить любое извращенное желание благодетеля. Этим можно было бы упиваться, наслаждаться, как, наверняка, многие люди из будущего и делали, но я себя ненавидел, даже без скидок на исторический период.
Вспомнилась одна история, которая вызвала резонанс общественности в начале 1990-х годов или чуть раньше. Фотограф, будучи в Африке, вроде как в Кении, фотографировал, как обессиленная девочка уже не шла, а ползла к пункту раздачи гуманитарной помощи. Он, эта сука, фотографировал! А фотография после была напечатана во многих изданиях, и фотограф срубил бабла! А девочка не дошла по пункта раздачи еды и одежды, умерла, обессиленная. Вернее, она умирала, когда один недочеловек ее фотографировал.
Я не хотел быть таким недочеловеком. Но и до святоши мне далеко. И хорошо, когда хорошие, истинно добрые дела входят в синергию с рационализмом и даже эгоизмом. Редко, но и такое возможно.
Я давал еду, я раздавал одежду. А уже завтра буду требовать с этих людей работы. Да, работы для всех, как и для себя, так как не смогу жрать от пуза и смотреть, как от голода умирают дети, но без этих людей и мне не выжить.
А еще, я надеюсь, что подобная раздача не станет причиной для того, чтобы меня просто захотели убить. Думаю, теперь, точно уверен, что люди Бронзового века не многим отличаются от себе подобных людей постиндустриального общества будущего. Чужое богатство всегда манит и подвигает на преступление.
Спать я пошел глубоко за полночь, когда уже более-менее устаканилась та суета, которую наводила прибывшая неугомонная орда. Чувство удовлетворения собой, что я уже помог, уже дал шанс людям выжить, предвещало спокойный сон.
Не смотря на то, что я был почти уверен в своей безопасности, так как сколько не всматривался в лица людей, не увидел по отношению к себе агрессии, перестраховывался. Окно было плотно закрыто, а возле входной двери стоял стул, на котором лежал жестяной поднос. Если кто и захочет прийти ко мне, то, при открытии двери он или она обязательно натолкнется на стул, дальше упадет звонкий поднос, но и это не все. Я чуточку покуражился и приладил на веревке камень, который упадет на того, кто дверь откроет. А рядом с собой у меня стрелковое оружие, ну и тесак.