«Если бы отец умер…» — промелькнуло в голове Севии и она вновь начала плакать, в этот раз из-за того, что позволила себе даже думать о смерти родного отца в угоду ее, неблагодарному, низменному, желанию.
— Ты тоскуешь, что не можешь стать женой Хлеба? — спросил Норей.
— Г-глеба! И не твое это дело, — озлобилась Севия, при чем, скорее на себя, что позволила столько эмоций и проявить такую слабость, словно она маленькая девочка, а не старшая дочь лекса.
— Смотри! Какого огромного лося Никей с Глебом притащили! — воскликнул Норей. — Если мы продолжим так есть, то скоро станем больше и мягче, как старейшина Травор.
— Нет, такими не будем! — улыбнулась Севия, припоминая Травора — низенького толстячка, который, впрочем, гордился своим отвисающим животом.
— Будем! Вот посмотришь! Через два месяца, ты в это дверь не войдешь, — Норей показал на дверь в доме, разделяющую веранду и гостиную.
— Я не хочу! С таким телом сложно будет работать, — чуть испуганно сказала Севия, для себя успев подумать, а не будет ли она тогда более интересной для Глеба.
— А я хочу видеть тебя смеющейся. И почему грустить? Мы живы, еды вдоволь, не холодно, не жарко, зверь не нападет. Разве этого не достаточно, чтобы быть радостными? — спросил Норей, улыбаясь во всю ширь своего рта.
*………….*…………*
Поздно вечером пришли люди…
Не могу представить, что чувствовали красноармейцы, когда входили в освобожденные концлагеря, наверное, положительные эмоции по поводу освобождения перебивались злостью и ненавистью. Когда я увидел этих людей, прежде всего детей, то я тоже преисполнился злостью, ненавистью. Эти эмоции блуждали в моем сознании, но не находили виновных, кого и следовало бы возненавидеть. Там красноармейцы ненавидели нацизм и его проявления. А мне что? Природу обвинять, или нерадивых родителей? Так и женщины были скелетами, обтянутыми кожей. Про мужчин говорил еще раньше, но они все же выглядели чуть лучше.
Никогда мне не было стыдно за то, что я сыт, одет, в тепле. В моей стране не так и много людей, которые за чертой. И то, скорее всего, это люди, больные алкоголизмом. Теперь же я стыдился. Я тут нос ворочу от лосятины, собрался по утру сходить на рыбалку за рыбкой свежей, а люди, неверное, и не помнят, когда досыта если.
Но даже так, я не спешил и был готов к развитию событий по любому сценарию. Две секции в заборе вновь опрокинуты, продукты и всяко-разное загружено на катер, как и канистра с топливом, ключ с собой, автомат на плече, тесак на поясе. Видимо потому, что я был слишком перевозбужден от всего увиденного, как и от того, как могут развиваться события, когда люди, в едином порыве, словно не один час тренировались, поклонились, я чуть не упал. Пошатнувшись на шаге спиной, я спотыкнулся, нелепо помахав руками, чуть-на-чуть вернул себе равновесие.