Кто-то должен их всех кормить. Фермеры в пригородной зоне долго трудятся под радиоактивным небом. Продуктовые центры должны быть заполнены свежими фруктами рано утром, до того, как службы доставки товара начнут развозить их по кварталам и офисам.
Лифт выплёвывает меня на внутренний склад продуктового центра заводского уровня, где начинается самый рискованный участок моего пути.
В каждом лифте на определённом уровне есть датчик, который сканирует лифт на наличие живых организмов — крыс, помойных собак или беглых порушенных. И есть камера, которая записывает содержимое. Если верить Георгию, в лифте, которым я пробирался наверх, датчики были отключены. И не случайно.
Передо мной вырастает огромный двухметровый грузчик с узкими восточными глазами. Он вскрикивает, шарахается от лифта, но не убегает. Настороженно, выжидающе смотрит на меня. Я выбрасываю из рук скобомёт и говорю ему:
— Продай меня.
Этот грузчик — беженец, рабочий в заводском секторе. Тоже порушенный в правах, только гораздо в меньшей степени, чем я. Беженцы могут в дневное время выходить в офисные и жилые кварталы, они не могут лишь покидать купол. У беженцев своя иерархия, свои законы.
Испуг в глазах грузчика сменяется интересом.
— Продай меня, — повторяю я. — Я знаю, мне говорили, что ты уже продавал нескольких. Раб стоит дорого.
Он молчит долгие пять секунд.
— Хрен тебя наружу переправишь, — наконец говорит он.
— Я хочу остаться здесь, в Константинополисе.
— Найдут. Я не хочу вниз.
— Я готов мыть полы и стричь вам ногти на ногах, — я зло выдавливаю из себя эту фразу.
— Не нужно, — ухмыляется мой спаситель. — Впрочем… есть одна мысль про мыть полы. Но сперва кое-что сделаем с тобой.
Он хватает ножницы, придавливает локтём мою шею к коленям и выстригает чип из мочки уха. Я еле сдерживаю крик, прокусывая губу.
Затем он хватает кусок моего уха и несёт в мясной отдел. Там бросает в контейнер отбросов и разбрызгивает кровь по отделу, после чего нажимает на слив. Мой чип, перемешанный с кровавой биомассой, несётся вниз, в гипокауст. Возвращается с пачкой биоклея и говорит.
— Скажу проверяющим, что ты пытался бежать, но мы столкнули тебя в мясорубку! Завтра в большой коробке мы отправим тебя на кожевенную фабрику, исправить лицо. А пока не высовывайся, ведь камеры видят всё, что за линией вот от тех ящиков.
Если в моём положении может быть какое-то счастье, то я счастлив. Я всё ещё в одном шаге от бездны, но то самое «завтра», которого я так боялся, кажется куда более соответствующим плану.
В душе остаётся тревога. Я не знаю, как дела у Михаила, и выжил ли он вообще.