— Голову мне не морочь! Ты знаешь, о чём я! — пуще прежнего взъярился тысячник. — Скажи Живодар, почему у богатыря твоего под содранной кожей не мясо красное виднеется, а студень какой-то, будто у холодца⁈
— Я лишь хотел как лучше… — попытался оправдаться создатель богатыря, но не был услышан.
— Хотел он. Тьфу! — передразнил мужчину тысячник. — Дивлюсь я тебе Живодар. Разве забыл ты про запреты наложенные? Велеситам нельзя разума людского касаться. Вам рододателям новую жизнь, которая и не жизнь вовсе, создавать. А сварожичам…
— Не забыл! — отчего-то скрипнул зубами Живодар. Последняя фраза настолько задела мужчину, что тот даже перебил высокопоставленного армейца.
От невиданной доселе дерзости тысячник поначалу опешил, но затем всё же продолжил гнуть свою линию:
— Только Род может новую жизнь создавать, так чего ж ты поперёк отца всего сущего лезешь? Али не знаешь, чем это обернуться может? Неужто захотел судьбу Коваля повторить? Или забыл ты про наше тёмное прошлое, а Живодар?
— Прошлое-прошлое! Хватит уже жить этим самым прошлым! — снова показал норов, обычно покладистый, Живодар. — Богатыри устарели! Вон, один из них и вовсе раньше срока разумом помутился. Сколько там из-за него народу полегло, больше сотни? А вот будь на его месте Троян и не пришлось бы нам тех дружинников хоронить!
— А не тот ли это богатырь, что из-под твоих рук вышел? — подозрительно сощурился тысячник. — Выходит, твоя это оплошность. И вот месяца не прошло, как ты снова судьбу пытаешь. Под видом нечисти нам нежить подсовываешь.
Со всех сторон согласно загудели. Княжьи люди были единогласны в своём недовольстве.
— Вижу, не будет у нас разговора дельного — жаль. А того богатыря я сам испортил, — и пока притихшие армейцы переварили свалившуюся на них новость, Живодар отдал приказ. — Убей их.
В тот же миг человечья кожа на теле Трояна дала трещину и наружу выпростались десятки щупалец. Княжьи люди даже удивиться не успели…
Через секунду всё было кончено, и деревянный помост окрасился кровью.
— Прости Отец, это всё из-за меня, — проскрипело существо, теперь оно и вовсе не походило на человека.
Остатки кожи слетели с полупрозрачного как желе тела и нутро твари обнажилось.
В студенистом естестве нежити стали проглядывать человеческие органы. Особо выделялись лёгкие и дыхательные пути. Первые то сужались, то расширялись будто бы подражая дыханию. Последние же мерзкой гирляндой тянулись к тому месту, где совсем недавно был вполне человеческий рот. Там же в окружении гортани плавали и голосовые связки с языком.