Он наклонился вперед, опершись локтями о колени. Его лицо осунулось.
— Знаешь, чему меня научил Ламздорф, да горят его кости в аду? Когда солдат становится образцовым без всякой видимой причины — жди неминуемой беды. Они что-то прячут за этой показной выправкой. И мне очень не нравится этот спектакль.
Доказательства этого гнетущего предчувствия не заставили себя долго ждать. Вечером того же дня в кабинет без доклада скользнул адъютант графа Аракчеева. Он молча положил на стол пухлую папку из плотной серой бумаги, перевязанную тесьмой, сухо поклонился и исчез, словно привидение.
Николай разрезал тесьму перочинным ножом. Внутри лежали стопки мелко исписанных листов — перлюстрированная переписка. Копии, разумеется. Подлинники заботливо подшивались в недрах тайной канцелярии. Князь пробежал глазами первые несколько страниц, помрачнел и молча придвинул всю стопку ко мне.
Я начал читать. Буквы прыгали перед глазами, складываясь в рубленые, злые фразы. Они обсуждали устройство республики, необходимость ликвидации монархии, варианты физического устранения августейшей фамилии. Но страшным был не сам текст. Страшными были подписи. Пестель. Муравьев. Рылеев. Трубецкой.
Холодный, липкий пот проступил у меня между лопаток. Кожа на шее покрылась мурашками. Я сидел в кресле девятнадцатого века, держал в руках шершавую бумагу, пахнущую сургучом, и испытывал жуткое, тошнотворное чувство предопределенности. Я знал каждого из них, помнил абзацы из школьных учебников и биографические справки из Википедии. Я знал, на каком кронверке их повесят, кто сорвется с петли, кого закуют в кандалы и отправят гнить в нерчинские рудники. Время неумолимо сжималось в одну точку, готовясь плюнуть кровью на снег Сенатской площади.
Внутри меня разгорался мучительный, разрывающий на части конфликт. Читая их пылкие строки, я ловил себя на том, что полностью и безоговорочно согласен с их целями. Они хотели того же, что было для меня естественным с рождения: отмены рабства, конституции, независимого суда присяжных, равенства перед законом. Это были мои люди, люди из будущего, случайно застрявшие в густом киселе самодержавия.
Но историческая память действовала как безжалостный отрезвитель. Я знал, что их восстание обречено на провал в любой реальности. Их романтический порыв обернется картечью в упор. Моя личная, эгоистичная задача заключалась в другом. Я должен протащить Николая через этот надвигающийся кризис, минимизировав потери и не позволив ему окончательно превратиться в параноидального монстра.
Князь наблюдал за мной неестественно внимательно. Он уловил перемену в моем лице, заметил, как дрогнул край листа в моих руках.