Кроме глубокого, по его собственному мнению, знания пород рофов, Дакай обладал и ещё одним важным достоинством, о котором предпочитал упоминать с той горделивой небрежностью, какая обычно свойственна юнцам, пока ещё не успевшим понять, что сам по себе знатный отец от копья в живот не защищает. Дакай оказался сыном местного мелкого хана из гоблинов-фоду, то есть кем-то вроде отпрыска вождя. Тут он снова путался в словах, а я не до конца уловил все оттенки смысла, но общая картина, пусть и приблизительная, всё же выстроилась у меня в голове. И на первоочередного наследника он не тянул, вторым или даже третьим в роду тоже не числился, а шёл где-то дальше, примерно шестым или седьмым, тем самым запасным сыном, которого в случае нужды зовут на совет, посвящают в маршруты кочевий, держат в круге важных решений, но при этом не спешат возложить на его плечи государственные надежды. И всё же фигурой в своём хотане он, по собственным уверениям, был заметной, а потому знал не только внутренние дела рода, но и ближайшие пути, стоянки и то место, куда его гоблины-кочевники должны подойти в ближайшее время.
Родной хотан, как он уверял, должен был вскоре остановиться возле реки, там, где я когда-то впервые очнулся в этом мире и ещё не успел понять, насколько плотно во всё это вляпался. От пещер до той реки, если верить Дакаю, было не так уж и далеко. Следовало всего лишь выбраться из старых выработок, спуститься к истоку, дойти вниз по течению и уже потом переправиться к стойбищу. На словах всё звучало несложно, красиво, просто и почти разумно. На словах вообще многое выглядит намного приличней, чем в жизни, особенно когда рассказ ведёт человек, у которого до свободы сейчас столько же шансов, сколько у меня до спокойной старости на даче с шашлыками и свежей газетой в руках. Особенно, если учесть, что дачи у меня-то и нет.
Словом «хотан» у фоду, насколько я сумел разобрать, называлась община родственных семей, которые вместе кочуют по Пустоши Антов, сопровождая полудикие стада хеков. Кто такие эти хеки, я уточнять не стал. В моей голове и без того уже хватало новой, плохо уложенной информации, которая пока не могла принести ни куска мяса, ни лишней пары рук в побеге, ни ключа от кандалов. Учиться я всегда любил, это чистая правда. Вот только в моём нынешнем положении знания, которыми нельзя воспользоваться немедленно, чаще раздражали, чем радовали. Дакаю моё невежество нисколько не мешало гордиться собственным стадом в две сотни голов. Судя по тому, как он это произносил, такой запас живности делал его в глазах сородичей человеком, если слово «человек» здесь вообще было применимо, не бедным и не последним в роду. Помочь же нам прямо сейчас его стадо не могло ничем, кроме разговоров, а разговорами, как известно, сыт не будешь.