Я сидел у стены, вытянув ноги, и плечо, подранное в недавней схватке, тянуло при каждом движении, даже при самом осторожном. Одежда висела мешком — стартовая форма игрока, универсальная, прочная и неприхотливая, как спецовка на складе, потрёпанная, но всё ещё целая, и я поймал себя на мысли, что «выживет всё, кроме владельца» — это был бы хороший слоган для рекламы моей новой жизни.
Зря я на старте взял такое громкое имя — сейчас я выглядел кем угодно, но точно не рыцарем, скорее напоминал хмыреватого и бомжеватого мужика из российской глубинки, которому вручили меч и сказали: «Ну давай, Иван! Давай! Покажи, как ты умеешь». И ведь показал… В этой мысли была и ирония, и боль, и нелепая гордость. Ведь несмотря ни на что, я был здесь, держался, выживал, развивался, пытался защитить ту, которая доверила мне свой сон, и в этом крылось что-то первобытное, древнее, то, что не описывается никакими параметрами.
И смешно, и страшно. Причём страшно именно потому, что смешно. Когда жизнь превращается в чёрную комедию, где ты сам себе и зритель, и актёр, и бутафор, и никто не скажет, будет ли следующий акт или занавес опустят навсегда.
Я посмотрел на эльфийку. Молдра не шевельнулась, ладонь её лежала рядом с копьём, и даже во сне она держала оружие так, будто могла в любой момент проснуться и проткнуть кого-нибудь насквозь, и в этом жесте читалась не привычка, а глубинная сущность, война стала второй натурой тёмной эльфийки, пропитала её целиком. Интересно, каково это — жить в мире, где простое расслабление приравнивается к смерти, где нельзя позволить себе выдохнуть, потому что выдох может стать последним? Должно быть, весёленькая у неё планета, подумал я, и от этой мысли стало не по себе.
Я прислушался к фону. Здесь ночь никогда не становилась настоящей тишиной, она складывалась из мельчайших звуков, на удивление привычных. Вот где-то капала вода, там камень щёлкал, сдаваясь перепаду температуры, неподалёку в темноте шуршала мелкая тварь, не решавшаяся подойти ближе, и воздух тянулся лениво, словно густой суп, обволакивая всё вокруг. Тишина была не пустотой, а живым, шевелящимся организмом, который дышал, пульсировал, подстерегал, и я вдруг осознал, что привыкнуть к этому оказалось просто немногим проще, чем к мысли о том, что Земля теперь далеко, что она есть, но её для меня больше нет. По крайней мере пока я не выполню условия задания.
Я начал воспринимать эту новую реальность как данность, с которой остаётся только смириться, и вот это было самым мерзким. Когда ты понимаешь, что адаптация — не подвиг, а рефлекс, и твой организм просто перестраивается, потому что иного выбора у него нет.