В голосе Манштейна не прозвучало надрывных ноток, одна жестокая реальность, приведенная хладнокровно и взвешенно не потерявшим спокойствие офицером Генерального Штаба.
— Как ни странно, но нынешняя слабость вермахта в его успехах против англичан — мы завоевали слишком много «жизненного пространства», а в Германии всего восемьдесят миллионов немцев. Все наши союзники начали разбегаться подобно крысам с тонущего корабля — вначале испанцы, затем румыны с болгарами, и на днях их примеру последуют шведы, за которыми настанет очередь итальянцев. Надо было перестрелять все королевские Дома, чтобы избежать измены, но те успели раньше, и прикончили верных идеям «Еврорейха» генералов. Наши силы серьезно надорваны предательством одних, к которым присоединятся и другие — а турки неизбежно, как только русские танки выкатятся к Босфору. А за ними последуют короли Ирака и Египта с Саудами. И что тогда будет делать наш друг Эрвин, окруженный со всех сторон? А тебе предстоит списать с десяток дивизий панцерваффе в убыток, Хайнц. Какая уж тут победа — мы на пороге грандиозной катастрофы!
Манштейн улыбался искривленными губами так, что становилось страшно — все прекрасно понимал своим блестящим отточенным умом. И говорил тем голосом, которым знающий врач ставит окончательный диагноз пациенту, где нет места для жалости, а лишь выверенного решения.
— Мы можем вытянуть часть дивизий, усилим оборону на отдельных направлениях, но лишь оттянем неизбежное поражение на несколько месяцев, заплатив при этом неимоверно высокую цену. Так что будет лучше, если ефрейтор продолжит цепляться за завоеванные территории, тогда несколько миллионов немецких солдат быстро попадут в плен и останутся живыми.
— И что нам делать в такой ситуации, Эрих?
Гудериан все же задал вопрос, на который сам давно нашел ответ, и нисколько не удивился, когда Манштейн его озвучил — в который раз их мысли совпали, и это говорило о правильности сделанных расчетов.
— Заключать мир на любых условиях, хоть немного пристойных. А для этого одержать здесь победу и пробиться к Босфору. Надо вложиться в этот удар, Хайнц, если у нас не получится, то убирать Гитлера с его нацистами — с ними никто говорить не будет, и чем скорее они исчезнут, тем будет лучше для Германии, иначе даже Версальский мир нам всем будет казаться неслыханным благодеянием. Я поддержу тебя — фюрера надо устранить немедленно, пока он нас всех не утянул в пропасть…
После чудесного спасения после взрыва 20 июля 1944 года Адольф Гитлер окончательно уверовал в свою «счастливую звезду», в чем и убеждает Муссолини на месте покушения полковника Клауса Штауффенберга. У них остается жизни по девять месяцев — сакраментальный срок, отведенный природой совсем для другого…