Я молчала, и он принял эту паузу за колебание. Снова и снова гладил мою щеку:
— Глупая маленькая рабыня… Ни с одним мужчиной ты не сможешь больше испытать того, чего смогу дать тебе я. Это неизбежно.
Я снова сглотнула:
— А разве эти ощущения чего-то стоят без настоящего чувства?
Он склонился к самому лицу:
— Какого?
— Без любви… — Я сама понимала, как глупо и наивно это звучит, и даже внутри горько улыбнулась сама себе.
— Любви не существует.
— Потому что такому, как вы, ее не дано понять.
Я уже понимала, что сделала чудовищную ошибку. По его изменившимся глазам. Они отрезвили меня. От этого взгляда перевернулось все внутри, и это будто вырывало меня из липкого нездорового морока, в котором я находилась. Я сошла с ума, растеряла чувство самосохранения. Это место сводило с ума. Хотелось затолкать свои слова обратно в глотку, вымарать, забыть. Но ничего уже не исправить — я показала себя последней дурой, которая ничему не учится даже на собственной шкуре. Чего мне еще? Каких еще предлогов? Каких угроз, чтобы я, наконец, опомнилась? Лишь бы он не лгал…
Я должна все исправить. Сказать то, что он хочет услышать. Делать то, что он хочет, если это уменьшит мои страдания. Игры в гордость кончились. Но что я должна сказать теперь, после того, что уже наговорила в каком-то необъяснимом припадке?
Я открыла было рот, но на мои губы тут же легли темные пальцы:
— Я больше не желаю тебя слушать. Не смей открывать рот. Пока я не позволю. Теперь будешь слушать.
Он не убрал руку, лишь сильнее надавил так, что от зубов стало больно:
— Не хочешь покориться мне — покоришься десяткам других. Я лично за этим прослежу. Ты поймешь, что такое новые господа. Одни за другими. С фантазией и без. Поищешь любовь, о которой, оказывается, любишь рассуждать. Посмотрим, насколько тебя хватит. Я буду с нетерпением ждать, когда ты приползешь. А ты приползешь, потому что слишком мало знаешь. — Он вновь коснулся моей щеки: — Но я не зверь. Ты одумаешься. И раны, и лекарства размягчают разум, и я дам тебе шанс. Последний. Когда ты выйдешь отсюда и будешь в состоянии как следует меня отблагодарить.
Мои губы вновь дрогнули, но он надавил еще сильнее. Бегло огляделся, схватил с медицинской стойки самоклеющуюся повязку и просто припечатал, будто влепил пощечину.
— Я велел заткнуться.
Кондор тут же развернулся и вышел.
Я с трудом отлепила от губ эту липкую дрянь. Повязка уже была мокрой от слез. Что я наделала? Что я только что наделала? Я обезумела, как эта высокородная полоумная стерва!
По истерзанной спине прокатила волна мучительного жара, возвращая боль. Так драли ссаженные колени, когда я падала в детстве. Ранки покрывались засохшей коркой и тянули при каждом движении. Сейчас эти ощущения многократно усилились, но были уже неважны.