Февраль 641 года. Константинополь.
Благочестивейшая августа Мартина стояла в императорской ложе ипподрома с каменным лицом. У нее в последнее время не было иной маски, только эта. Она не могла позволить себе другую. Императрица, прожив всю сознательную жизнь в окружении змей и скорпионов, меняла свои маски с легкостью, словно актриса несуществующего больше греческого театра. А вот сейчас в ее арсенале маска осталась всего одна. Невозмутимость и величие, так ее можно было бы назвать. И эту маску она не снимала и во сне. Даже собственные дети и ближайшие из слуг не видели ее иной. Она не могла показать слабость, ведь дети проболтаются по глупости, а евнухи — продадут. Она не питала насчет них ни малейших иллюзий. Все раболепие, что было написано на их обрюзгших одутловатых лицах, не стоило даже медного нуммия. Они с удовольствием продадут ее, был бы только серьезный покупатель.
Могучий дуб рухнул под гнетом лет. Так говорил посланник князя севера, угрожая ей падением и позорной смертью. Умер великий Ираклий, сокрушивший персов, но надорвавший в этой борьбе силы империи. Она стала так слаба, что покорилась дикарям из пустыни. Ее муж сделал перед смертью все, что мог. Но он не мог главного — ей никогда не стать мужчиной. А это значит, что высшая власть для нее недостижима, как луна на небе. Она умнее и опытнее обоих августов во много раз, но это ничего не значит. Она будет стоять перед теми, кого презирает от всей души, и слушать вот это:
— Греховодница!
— Ведьма!
— Не хотим тебя!
— Убирайся!
Большой цирк стонал, визжал и бесновался, словно полоумный. Вся чернь великого города числом более двухсот тысяч человек набилась в его чашу, да так плотно, что и местечка свободного не осталось. Сюда пришли все цирковые партии: и зеленые, и синие, и красные, и белые. И если обычно они задирались друг с другом, доходя порой до драки, то сегодня граждане Константинополя в своем порыве оказались единодушны. Императрицу в качестве регента обоих василевсов они принять отказались. Мартине не помогло даже завещание покойного мужа, где ее назвали матерью обоих императоров. Она сумела настоять на этом в самый последний момент, когда Ираклий уже отходил. Она попыталась взять всю власть в свои руки, и у нее ничего не вышло. Охлос презрел последнюю волю василевса. А она, которая только что зачитала его завещание, еще недавно не могла даже представить себе, что такое вообще возможно.
И вот теперь она стояла в кафизме, роскошно украшенной императорской ложе, не склоняя голову перед тем потоком ненависти, что изрыгала на нее презренная чернь.