Главного из присутствующих — если не по чину, то по фактическому положению уж точно.
Сиятельный князь Николай Ильич Морозов, как и подобает офицеру, в общей суете не участвовал. Стоял чуть поодаль, подпирая стену широкими тяжелыми плечами. За прошедшие десять лет мой старый знакомый разве что слегка раздался в талии, а в остальном не изменился ничуть: все так же сиял гладкой лысиной и так и не избавился от привычки тайком теребить сросшиеся с бакенбардами могучие седые усы.
Впрочем, нет, было кое-что еще новое — скрещенные фельдмаршальские жезлы под короной на золотых погонах. Прямо как те, что носил в свое время я. Видимо, покойный братец не жадничал и присвоил своему заместителю в Совете Безопасности следующий классный чин.
Возможно, сразу после того, как прежний я отправился в некрополь у Александро-Невской лавры.
— Смотри — сам Морозов! — прошипел Камбулат. — Ничего себе!
Из моих товарищей сравнительно свободно себя ощущал только Поплавский. Он то ли уже бывал в Зимнем, то ли умел в любой ситуации иметь невозмутимый и лихой вид матерого вояки — даже блеск орденов и грозных начальственных очей его ничуть не смущал.
— Господа курсанты, — негромко скомандовал Разумовский. — В одну шеренгу — становись!
Мы тут же выстроились по росту. Первым Поплавский, за ним Камбулат, потом я и Корф, рядом с которым тут же встала Оля. Без команды, просто подошла, стуча по паркету каблуками туфель. Видимо, из-за нее весь подобающий в таких случаях военный церемониал и закончился: Разумовский молча кивнул и отошел в сторону, уступая место в центре его высокопревосходительству канцлеру.
— Доброго дня, судари… и сударыня!
Келлер развернулся к Оле и тут же натянул на лицо дежурную улыбку. Так, будто отрабатывал положенное шоу, забыв, что на этот раз вовсе не находится под прицелом фотокамер. Он и раньше не блистал особыми талантами, а за прошедшие десять лет, похоже, научился только кривляться для репортеров, выдавая зазубренные фразы.
Я вдруг подумал, что канцлер — вторая… ну, или по меньшей мере третья по значимости политическая фигура в государстве, чем-то напоминает марионетку. Дорогую, сшитую из отличных материалов, отлаженную до винтика и обревшую запредельное сходство с человеком, но все же способную говорить или двигаться, только когда у нее из интересного места торчит рука.
Знать бы — чья.
— Рад приветствовать вас всех, хоть нас и свели здесь сегодня не самые приятные события, — продолжил Келлер. — Однако мне — как и наверняка любому из присутствующих — отрадно видеть перед собой настоящий цвет нации, этих отважных молодых людей, которые невзирая на опасность все же смогли выполнить свой долг перед отечеством и…