Сознание возвращалось рывками — точно так же выныриваешь из ледяной воды, когда лёгкие уже горят огнём, а перед глазами пляшут багровые круги. Последнее, что я помнил оттуда , — это грохот выстрела, грязный асфальт, в который я впечатался щекой, и крик Лёхи Косого: «Крест, падай, сука!». Кричал он уже поздно. Пуля вошла под левую лопатку и застряла где-то внутри, превратив меня, Сергея Ивановича Крестова по кличке Крест, из живого мужика тридцати с хвостиком лет в остывающее мясо. Это был август девяносто четвёртого…
А теперь я лежал на чём-то жёстком, тело ломило и в правую ноздрю мне нагло лезла пылинка. Я хотел смахнуть её привычным движением — но рука не послушалась. Вместо резкого взмаха вышло какое-то вялое трепыхание, словно я не руку поднял, а лапку дохлого воробья.
Я открыл глаза.
Потолок. Обычный бетонный потолок, крашенный в белый цвет, но уже облупившийся, с трещиной, бегущей от угла к центру. Где я? В больнице? Нет, больничные палаты я знал хорошо, пришлось повидать всяких — шрамов на моем теле было предостаточно. Я скосил взгляд. Рядом стоял стол, заваленный какими-то папками и журналами. На стене висел выцветший плакат с каким-то улыбающимся лыжником в смешной шапке с помпоном. Твою мать, где я?
Я попытался сесть, и тело снова подвело. Оно было чужое. Двигалось не так, как должно. Моё тело было мощным, битым жизнью и уличными драками, с наколками на костяшках и шрамами на рёбрах. А это… Я с трудом поднял руку и уставился на неё. Тонкая, бледная, с длинными пальцами пианиста и чистыми, ухоженными ногтями. На запястье болтался какой-то плетёный браслетик из цветных ниток, какие носят хиппи или малолетние дурочки. Меня замутило. Я не мог понять, сплю я, брежу в предсмертной агонии или действительно попал в какой-то дурной сон.
— Вениамин Львович! — раздался над ухом визгливый, женский голос. — Вы опять спите на рабочем месте⁈ Это неслыханно!
Я повернул голову на звук. Надо мной нависала тётка неопределённого возраста — от сорока до шестидесяти, с жидким пучком волос на затылке, стянутым так туго, что уголки глаз у неё приподнялись, как у китайца. Одета в серый мышиный костюм, на груди болтаются бусы из крупного янтаря. Губы поджаты в тонкую нитку, глаза сверлят меня с праведным гневом. Типичная церберша из тех, что сидят на входах в казённые учреждения и питаются душами посетителей.
— Кто такая? — хрипло спросил я, облизывая пересохшие губы. Голос тоже был чужой — тонкий, какой-то интеллигентский, с противными писклявыми нотками.