— Четыреста пять, — с ужасом прошептал Остроградский себе под нос.
Именно об этой цифре он сегодня доложит, когда отправится на свидание с женой.
После похоронной церемонии, Таленбург.
Отзвучали громкие пафосные речи, выплаканы искренние и проплаченные слёзы, брошена на могилку последняя горсть земли. Вышло пышно, с размахом, старые друзья не забыли Оболенского, и это прекрасно, но мы плавно перенеслись из мира мёртвых в мир живых, где по-прежнему довлели насущные человеческие проблемы.
В Таленбурге до следующего утра почти никто не работал — люди либо сами выбирались в Ростов, либо к ним приезжали родственники. Мой торговый партнёр Ейчиков долго не заставил себя ждать, и теперь в центре поселения возле одного из погребов развернулись три крытых ряда, ломившихся от товаров.
Купец пока прощупывал предпочтения местной публики, поэтому захламил прилавки всем, чем только можно: от практичных вещей и предметов обихода до безделушек и украшательств.
Быт в нашем феоде был простенький, обустроенный ровно настолько, чтобы человек оставался сытым и здоровым, а вот уюта и расслабленной атмосферы не хватало. Например, в каждом доме были однотипные фонари, купленные большой партией, а Ейчиков предлагал парочку замысловатых вариантов.
Бойко расходились большие перьевые подушки, новенькое постельное бельё, одежда и сапоги, как для работы, так и для выезда в город, различные сорта табака. В складчину была куплена музыкальная шкатулка и аккордеон — кто-то из рабочих умел играть и обещался скрашивать суровые осенние вечера. Женщины предпочли набрать сладкого, новые гребни и потрясающие ткани для будущих нарядов.
Хоть мужики и отсылали деньги своим семьям, но их доход был не в пример выше, чем в том же Ростове, оттого появлялись излишки. При плотной работе девать их особо некуда, и средства потихоньку скапливались. Идея с лавкой многим пришлась по душе. Рабочие подходили, обстоятельно рассматривали товары, разговаривали с продавцом и между собой. Кто-то покупал сразу, а кто-то приценивался на будущее.
Сам факт наличия такого места уже воспринимался как эдакое развлечение. Ейчиков знал, кого послать — смешливого мужичка с языком без костей, непрестанно сыпавшего колкостями и прибаутками.
— Много баить не подобаить, братцы, но я вам вот что скажу: человек без доброго слова, что собака без пайки — звереет. Вот вы, голубчик, кому собираетесь брать? — поинтересовался он у бритого мужичка, крутящего в руках шелковые трусы.
— Родственнику, — смущённо буркнул тот и потянулся за рублями.