— Устроился ты неплохо, надо сказать. В отдельной палате. Ее по личной просьбе генерала Кирпоноса выделили. Доктор мне вкратце обрисовал, что ранение у тебя тяжелое, но жить будешь. И, надеюсь, жить будешь долго и счастливо.
— Вашими бы устами, Аркадий Петрович, да мед пить, — непроизвольно брякнул я.
— Я чего к тебе прискакал, Игорь: если силы позволяют, то расскажи о вашей последней операции. О проникновении в Лозовую. Но мне, брат, нужны все детали. Абсолютно все.
Я рассказал ему все, без прикрас и умолчаний. Про убитого голыми руками и утопленного в сортире Крюгера, про пьяных танкистов, про Зоммера и фон Функа. Гайдар слушал, не перебивая, лишь иногда его пальцы постукивали по колену, будто отбивая невидимый ритм.
— А потом этот Хельмут… оберлейтенант Хельмут Робски… — голос мой дрогнул, и я на мгновение замолчал, пытаясь совладать с накатывающей волной ненависти. — Оказался тем самым, который…
— Отдал приказ раздавить гусеницами детей, — тихо закончил за меня Гайдар. Его лицо стало каменным.
— Мало того, Аркадий Петрович, он мне всё с подробностями рассказал, — прошептал я, снова видя перед собой самодовольную, ухмыляющуюся рожу нелюдя. — Даже про хруст упомянул, с которым детские косточки ломались. И тогда во мне что–то оборвалось. Я сорвался, Аркадий Петрович. Сам не помню, как весь магазин по нему в упор выпустил. Когда в себя пришел, еще несколько секунд спусковым крючком впустую щелкал, не мог остановиться.
В палате повисла тяжелая, густая тишина. Гайдар смотрел куда–то мимо меня, в прошлое, в свои собственные воспоминания о войне и смерти.
— Да, ты казнил его, — наконец произнес он, обдумывая каждое слово. — Но иного решения в той ситуации я не вижу. Ты не палач, Игорь. Палач — это он.
Мы помолчали несколько минут. А потом Гайдар, тяжело вздохнув, сказал:
— Извини, Игорь! Вижу, что разбередил душу… Последний вопрос и заканчиваем: Как вам удалось вырваться из села?
Я рассказал, как мы приехали к блок–посту, как слишком умный фельдфебель нас задержал. Как Пасько пристрелил его на месте. Как я косил фрицев из зенитки, пока не кончились снаряды.
— Игнат Михайлович… он был великолепен, Аркадий Петрович! — с воодушевлением резюмировал я. — Хладнокровен, как машина. Стрелял сразу из двух «Вальтеров». Косил фрицев, как траву.
Гайдар слушал, и в его глазах читалось настоящее восхищение.
— Старшина Игнат Пасько… — он произнес это имя с особым выражением. — Я еще тогда, в лесу, две недели назад, говорил тебе — чутье подсказывает, что он не простой крестьянин. А теперь я точно убедился, что не простой… свободно говорит по–немецки, знает прусские манеры, в роли оберста, как рыба в воде, стреляет по–македонски. Ты ничего не хочешь мне о нем рассказать, Игорь?