Второй грузовик успел затормозить, пехотинцы горохом посыпались из него, но было поздно. Пулеметы перенесли огонь на них и ровно через двадцать секунд последний фриц уткнулся своей арийской рожей в русскую землю.
Наступила тишина, в которой было слышно, как клокочет пар в пробитом радиаторе «Хорьха». Я кулем вывалился из него, попытался идти, но ноги внезапно отказали и я завалился рядом. В глазах потемнело, тело начала бить крупная дрожь.
Из–за укрытий вышли Валуев, Хуршед, Ерке и остальные бойцы группы прикрытия. Пётр подбежал к нам, на его лице читалась тревога. Он окинул взглядом наш изрешечённый, дымящийся автомобиль, а потом заметил меня, перемазанного кровью.
— Пионер, ну, как же ты так? — воскликнул Валуев, бухаясь рядом со мной на колени. — Как тебя угораздило? Хуршед, быстро тащи перевязочные пакеты!
— Что у вас случилось? — спросил подошедший Вадим. — Ох, ты ж, черт! Игорь, ты ранен?
— Задание выполнено! — прошептал я, и устало закрыл глаза. — Мы живы!
Глава 17
20 сентября 1941 года
Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно поднимаясь со дна глубокого, мутного колодца. Первым ощущением стала боль. Тупая, разлитая по всему телу, пульсирующая тяжелым огненным шаром в правом боку. Она была вездесущей, фоновой, как гудение трансформатора высокого напряжения. Я попытался пошевелиться, и боль тут же сменилась на резкую, сжала ребра стальным обручем, заставив тихонько застонать.
Потом я почувствовал резкий, химический запах. Пахло карболкой, как в больнице. Я открыл глаза и увидел над собой высокий белый потолок с лепными украшениями. Лучи полуденного солнца, яркие и почти горизонтальные, врывались в комнату через широкое арочное окно, заливая светом выщербленный паркет, крашеные масляной краской стены и белую ширму в изголовье. Я лежал на железной кровати, накрытый чистейшей, накрахмаленной до жестяной твердости, простыней.
— Тихо, тихо, сынок, не шевелись, — прозвучал над самым ухом спокойный, тихий голос.
Надо мной склонилась пожилая женщина в белоснежном, идеально выглаженном халате и такой же белой косынке. Ее лицо было испещрено морщинами — у глаз, у губ, на лбу. Глаза, цвета летнего неба, смотрели на меня с материнской теплотой. Тонкие губы тронула слабая улыбка.
— Очнулся, слава богу, — произнесла она, и ее рука с прохладной влажной марлей коснулась моего лба. — Лежи смирно, родной. Дергаться тебе никак нельзя.
— Где я? — Слова с трудом протолкнулись через пересохшее горло.
— В центральном госпитале НКО. В Москве. Ты четверо суток без памяти был. Меня Анна Петровна зовут, но ты можешь звать меня тетей Нюрой, — ответила медсестра.