— Их всех убили и везут с собой, — продолжил монгол. — Великий хан приказал доставить всё до ваших земель, чтобы вы могли сделать нам зелья.
Кивнул в ответ.
— Скоро остановимся, — сказал Бат, глядя на солнце. — Хан не хочет приближаться к капищу в темноте.
Разумная предосторожность. Ночь — время духов, и лучше встретить их на своих условиях, при свете дня.
Когда солнце стало клониться к горизонту, авангард армии остановился, по цепочке передали приказ разбивать лагерь. Следующая наша остановка — капище, но туда отправимся на рассвете.
Я спрыгнул с коня, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Вокруг закипела работа.
Бат с остальными вернулся с разведки, когда солнце уже почти село. Слез с взмыленной лошади, коротко поклонился мне и хану, стоявшему рядом.
— Путь чист, повелитель, — доложил он. — До капища полдня езды. Следов врагов нет.
Хан кивнул, удовлетворённый докладом.
— Завтра возьмём только малую свиту, — сказал он, повернувшись ко мне. — Остальные пусть ждут здесь, на капище не место большой армии.
— Согласен, — ответил я. Меньше людей — меньше помех для моих экспериментов с духами.
Когда стемнело, лагерь превратился в море огней. Вокруг каждого собирались монголы — ели, пили, переговаривались, точили оружие, песни плыли над степью.
Тимучин пригласил меня к своему костру — честь, которой удостаивались немногие. Мы сидели, пили кумыс из серебряных чаш и смотрели на пламя. Каждый думал о чём-то своём.
— Люблю нашу природу, — вдруг заявил мужик, делая глоток напитка. — Это ощущение свободы, жизни.
Его низкий голос с хрипотцой звучал непривычно мягко. Я кивнул, соглашаясь.
— Сидеть во дворце… — продолжил Тимучин, глядя на танцующие языки пламени. — Это не по мне.
Он сделал ещё глоток кумыса. Серебряная чаша блеснула в свете костра, пальцы хана, покрытые шрамами, крепко обхватывали металл.
— В своё время у меня были только степь, конь и армия, — продолжал мужик, не отрывая взгляда от огня. — Мы двигались, сражались, умирали. А запереться в каменных стенах — это не моё.
В его голосе слышалась тоска.
— Согласен, — подтвердил я, вглядываясь в лицо Тимучина.
Хан повернулся, и его тёмные глаза впились в меня. Взгляд — острый, пронзительный, будто пытался заглянуть в самую душу.
— Русский! — вдруг уставился внимательно. — Ты ведь не остановишься?
Я поднял бровь, не совсем понимая, к чему он клонит. Тимучин смотрел так, словно задавал вопрос жизни и смерти.
— Твой путь, — объяснил он, видя моё непонимание. — Хочется мне, пока живу, стать свидетелем масштабных и грандиозных событий. Вся эта мелкая вражда, пакости, стычки не по мне. Душа требует чего-то такого…