Невероятных размеров прозрачный фонарь на каркасе охватывал зал с трех сторон далеко выступающей за габариты корпуса корабля вытянутой полусферой, так что без труда можно было смотреть и вниз, и в стороны, и вверх. Толстое бронестекло полностью разбито, его массивные, бритвенно-острые осколки усыпали все помещение, местами с такой силой ударив по стенам, что теперь торчали из них как прозрачные шипы. Тела погибших летунов в темно-синей униформе, густо залитой потемневшей от огня и жара запекшейся кровью, остались в креслах, надежно пристегнутые пятиточечными привязными ремнями. Зато часть самих сидений оказалась вырвана и отброшена к стене близким и очень мощным взрывом.
Теперь тут было тихо. Лишь под подошвами мерзко хрустели осколки. Еще недавно белые стены, теперь все в копоти, следах пожара и пробоинах, разнесенные в куски экраны и панели приборов на пультах перед каждым из членов экипажа. Несколько минут назад здесь бушевал огонь. Теперь же все вокруг было в пожарной пене, которая уже частично растворилась, оставшись тут и там особо плотными клочьями.
Относительно неповрежденным выглядел только сам каркас фонаря, его толстые балки из какого-то явно не металлического материала были заметно покорежены только в двух местах, куда, всего скорее, и пришлись попадания ракет. Впереди, уже в окружении прозрачного пола, прямо у эпицентра взрыва, находилось место пилота, от которого остались лишь обугленные ошметки. Ближе ко входу возвышалось особо роскошное капитанское кресло. В нем, свесившись вперед на ремнях, словно в последнем усилии освободиться, неподвижно сидел седовласый мужик лет пятидесяти.
Март и сам не понял сначала, что в этой картине было не так. И только потом сообразил. Пряжка оказалась расстегнута! Видимо, человек был еще жив и пытался выбраться из привязной системы, но сил на большее не хватило. Он, осторожно ступая, подошел к капитану и аккуратно прислонил его к спинке, сразу обратив внимание на несколько сквозных ран на груди и животе. Попробовал нащупать пульс на шее, и в этот момент веки немца открылись, а из горла вырвался надсадный хрип.
— Кха, ин мейнер кабинэ…
Рука рахдонита потянулась, словно пытаясь дотянуться до кармана некогда роскошной форменной куртки, и упала без сил с последним вздохом. Глаза застыли и незряче уткнулись в почерневший потолок. Он был мертв.
— Отъехал. Слишком поздно… Сомневаюсь, что я смог ему помочь. Прощай. А что ты про мейн кабин хотел сказать? Комм, слышишь, что значат на языке немцев эти слова?
«В моей каюте», — молчаливо ответила система.