А происходило что-то явно очень странное. Слишком быстро начали пропадать пятнышки света, оставляемые фонариками. Вдобавок все реже стреляли. Неужели нападавшие по одному сбегали?
— Не может быть, — шептал он, широко загребая руками листву и хвою, чтобы ползти быстрее.
На гребне очередного овражка он не удержался и покатился вниз. Пару раз боком сильно приложился о тянущиеся корни, пока не оказался в само внизу.
— Черт! Б…ь, это еще что?
Не удержался и чертыхнулся, когда со всего размаха вляпался во что-то мокрое.
— Мать его…
Под ним оказалось тело одного из нападавших, о чем говорила и характерна форма и кепи на голове. В темноте светлело задранное к небу лицо с разинутом в крике ртом. Шея была почти перерублена очень сильным ударом. Голова держалась на ошметках кожи и мышц. Вдобавок грудь вскрыта, так ребра все вывернуло в разные стороны. Все вокруг было покрыто кровью, еще теплой, остро пахнущей железом.
Крови и смерти он уже давно не боялся. Но тут было что-то совсем другое.
— Чего здесь, черт побери, происходит? — шептал он, выбираясь из оврага. — Не понимаю…
Прополз еще несколько метров и снова наткнулся на тело. Крупный мужчина, одетый в ту же самую форму немецкого десантника, сидел у дерева с автоматом в руках. Казалось, просто присел. Вот отдохнет немного и снова пойдет в бой. Но здоровенная дыра в груди говорила об обратном — никогда уже он не встанет и никуда не пойдет.
— Ну и силища…
В бурной молодости, чего греха таить, Сталин и сам с ножом «баловался». Пара жандармов на его счету точно есть, за что и загремел в свое время на каторгу. Но тут ножом «не баловались», а работали в полную силу, от души и со знанием дела, что сразу было видно. Сама рана была глубокая, края и разрезы ровные, четкие. О невероятное силище говорило то, что ребра были не сломаны и перерублены.
— Топором что ли…
У Сталина по спине побежал холодок, едва он представил, как где-то рядом крадется неизвестный со здоровенным топором. Еще крепче схватился за рукоять револьвера.
— Тихо что-то очень…
Вокруг, и правда, стало тихо. Ни единого звука не раздавалось — ни шагов, ни хруста веток и шуршания листьев под ногами, ни выстрелов и голосов. Ничего. Все куда-то разом запропастились.
Он с трудом поднялся и, едва опираясь на вывихнутую ногу, поковылял в сторону железной дороги. Неизвестно, что его там ждало, но, как ни крути, выяснить это следовало.
С каждым шагом ему становилось все больше не по себе. Возвращался страх, которого вроде и не должно было быть. Едва ли не у каждого дерева он натыкался на труп в ненавистной форме, выпотрошенный так, что к горлу подступала рвота.