— Думаешь или уверен?
— Уверен.
— Хорошо, — повторился он. — Тогда слушай. Хотел до понедельника отложить, но потом подумал — чего тянуть. В общем, принято решение о твоем возвращении в Москву. Жалоба тут на тебя пришла — разлагаешься морально, народных артистов обижаешь и вообще ведешь себя неподобающе для сотрудника Комитета государственной безопасности. Так что приезжай, будем разбирать твоё персональное дело. Ну а потом посмотрим, что с тобой делать — то ли награждать за сумские дела, то ли за что-нибудь наказывать. Неделя тебе на всё про всё.
Слова Денисова о жалобе я пропустил мимо ушей. В некоторых случаях такое было, конечно, возможно, но я сомневался, что какая-то жалоба от кого угодно — и тем более на моральное разложение — могла привести к досрочному прекращению моей командировки в Сумы. К тому же мне оставалось куковать здесь всего полтора месяца, любая жалоба могла подождать этот смешной по советским меркам срок. Это же не уголовное дело с железобетонным основаниями, это чьи-то слова, которым я мог противопоставить свои слова. Впрочем, если бы было следствие — мне звонил бы не полковник Денисов и по телефону, а хмурые оперативники следственной части и в дверь.
— Так точно, Юрий Владимирович. Через неделю буду в Москве, — уверенно сказал я.
— Я в тебе не сомневался, Виктор, — слишком добродушно ответил Денисов. — Телефонограмма будет в понедельник. Всё, жду тебя в управлении.
И положил трубку.
Я немного постоял, слушая гудки отбоя, потом тоже положил трубку. Вернулся в комнату, лег обратно на кровать, на то же самое место — и уставился на темный экран телевизора.
Сегодня был первый день июля и суббота, которую я определил себе, как выходную. Правда, таких суббот и таких воскресений у меня в последнее время было много — неожиданно много для человека, который занимает высокий пост в областном управлении КГБ УССР.
Полковник Чепак покинул Сумы почти одновременно с Савой и в одном направлении. Насколько я знал — мне он, конечно, не докладывал, но слухами земля полнится, — сейчас он осваивал выделенный ему кабинет в сером с портиком здании на киевской Владимирской улице, дом тридцать три, и готовил генеральский мундир. Прошлое место службы, которому было отдано восемнадцать лет, Чепак, кажется, решительно вычеркнул из своей жизни. Я не исключал, что он может потянуть за собой нескольких толковых сотрудников — из первого отдела и, например, того же Петровича, — но пока что все сидели на месте и привыкали к новой метле.
После апрельского откровенного разговора мы с Чепаком больше ни разу и не поговорили по душам, а поднятых тогда тем аккуратно избегали. Впрочем, у нас были оправдания — и у меня, и у него. Мы оба готовились к его переводу в Киев, хотя и по разным причинам. Он собирался отправиться на заслуженный отдых в республиканской столице, а мне надо было иметь в запасе побольше заготовок, которые можно будет вывалить на нового начальника. Так мы и провальсировали весь май, почти не пересекаясь и общаясь только по рабочим делам. Уехал он, кстати, всё равно внезапно. Провел утреннее совещание, на котором попрощался со всеми начальниками отделов и со мной, вызвал машину — и был таков.