— А одежда?
— Одежда тоже. Не волнуйтесь, скоро у них будет не только лучшая в Риме одежда, но полные руки золота!
— Откуда? — поинтересовался Аким.
— От поклонников, — пожал плечами гость. — Ты думаешь, они долго будут одиноки?
Внезапно старик осекся и виновато посмотрел на отца.
— Извини, сенатор! Я забылся…
— Мы скоро уезжаем, — спокойно ответил отец. — Я говорил тебе.
— Как только ты отошлешь их… — Управитель осторожно положил набедренную повязку Лейлы на стол. — Я видел, как это происходит, много раз. У женщин появятся поклонники, начнут задаривать их, старики будут соперничать с молодыми… Если боги будут милостивы, они протанцуют у меня полгода. Но, думаю, только до лета. Потом они переберутся в богатые дома и будут вертеть мужчинами, как женщины это умеют. О боги! Почему они не рабыни? Я заплатил бы пять тысяч сестерциев за каждую!
Старик еще раз вздохнул, попрощался и вышел. Мы продолжили ужин. Сирийки, когда Аким сообщил им о решении гостя, не утаив сладостных перспектив, пришли в восторг. Они принялись нас целовать прямо за столом, причем, так крепко, что ужин пришлось прервать…
Хотя управителя театра привел отец, сирийки были уверены, что их будущее устроил Аким. Они дружно расцветали при его появлении, норовили при каждом удобном случае обнять и поцеловать; в бессильной ревности я смотрел, как это делает Мариам. Отец относился к проявлением женских чувств спокойно, но на дружбу гостя с рабами смотрел хмуро.
— Почему ты так ласков с рабами? — спросил он однажды. — Ты высокого рода, воин, неужели считаешь их ровней?
Аким улыбнулся:
— В нашей земле нет рабов.
— Как? — изумился отец. — Кто же готовит вам пищу, шьет одежду, убирает дом?
— Бедные делают это сами, богатые нанимают работников.
— Вы никогда не знали рабства?
— Знали. Много веков.
— Почему отменили?
— Рабы восстали. Помнишь Спартака?
— Странно, что ты знаешь! — удивился отец. — В Риме не любят его вспоминать.
— Мы учим вашу историю. Наш Спартак победил.
— Легионы не смогли справиться?
— Большая часть войска перешла на сторону рабов. Солдаты устали от войны, им пообещали им мир и землю.
— Что было потом?
— Смута, кровь, много крови. Тысячи представителей богатых родов — те, кто не перешел на сторону новой власти, были казнены. Затем пришел голод — бывшие рабы не умели управлять. Страной правили поочередно диктаторы… Так длилось свыше семидесяти лет…– Аким говорил неохотно, чувствовалось, что ему это неприятно.
Отец кивнул, и больше гостя ни о чем не спрашивал.
8.
Как я упоминал, в Риме жили мои родственники по бабушке — многочисленные потомки сенатора Пульхра. Пребывание под судом и последующая неопределенность нашего положения заставили отца не искать с ними встреч, но родственники сами нашлись. Как-то отец повел меня в родовую усыпальницу Пульхров — к месту упокоения бабушки. Мы возложили венок к статуе Пульхерии, украшавшей ее надгробие. Чувствуя вину перед безвременно умершей женой, Марк Корнелий Назон не поскупился и нанял хорошего скульптора. Тот изваял Пульхерию сидящей, одна рука ее лежала на коленях, а другая повисла — как будто жизнь только что оставила ее. Неуловимый переход из бытия к смерти был запечатлен на печальном лице бабушки; красота его пробуждала в сердце скорбь и жалость. По обычаю скульптуры умерших людей не раскрашивали; теплый, молочно-белый мрамор придавал облику бабушки чистоту.