Разные — и сделали одно.
Думал о Нине Васильевне. О том, что Горелов позвонил ей. Не мне — ей. Потому что знал, что она поймёт. Потому что знал, что она сделает правильно.
Это был отдельный вид доверия. Горелов доверял мне — и доверял ей понять меня.
За стеной тикали часы. Ровно, методично.
Скоро снег. Конец октября.
Следующий шаг — скоро. Ирина сказала.
Я закрыл глаза.
Колосов позвонил в понедельник.
Не мне — Горелову. Горелов пересказал коротко: Колосов не вернётся в город. Совсем. Уехал к семье в Киров — насовсем, нашёл там работу, жена согласна. Показания он дал, подписал. Больше ничего от него не требуется — по крайней мере, пока нет суда.
— Испугался, — сказал я.
— Испугался, — согласился Горелов. — Но показания — есть.
— Есть.
— Тогда — ладно.
Это было правдой. Колосов сделал главное — пришёл, сказал, подписал. То, что он уехал потом — его право. У него семья, дети, жена, которую кто-то наблюдал у дома. Он принял решение.
Я не осуждал.
Позвонил Ирине, сообщил. Она сказала — ожидаемо. Спросила: он вернётся на суд, если понадобится? Я не знал. Сказал — скорее всего. Она сказала — достаточно.
Во вторник утром Горелов пришёл с другим лицом.
Не испуганным — другим. Я видел это сразу — по тому, как он сел, как держал плечи. Что-то напрягало его с утра, и это что-то было неприятным.
Он налил себе чаю из общего чайника, сел. Смотрел в кружку.
— Горелов, — сказал я.
— М?
— Что случилось?
Он поставил кружку. Посмотрел на меня — прямо, без отведения взгляда.
— Вчера вечером ко мне подошли, — сказал он. — После работы. У входа в подъезд.
— Кто?
— Не знаю. Незнакомый человек. Сказал — Горелов Степан Иванович, вы работаете в угро. Я сказал — ну. Он сказал — вы понимаете, что ваша карьера зависит от правильных решений. Что некоторые дела лучше не трогать.
— Дословно?
— Примерно так. — Горелов взял кружку опять. — Потом ушёл. Я не успел ничего сказать.
Я смотрел на него. Громов работал через людей — всегда через людей, Митрич рассказывал. Никогда сам. Незнакомый человек у подъезда — это его метод.
— Ты испугался? — спросил я.
— Нет, — сказал Горелов. Быстро — и я понял, что это правда, а не демонстрация. — Удивился. У меня двадцать один год в угро. Ко мне ещё не подходили так.
— Значит, ты стал важным.
— Или ты стал, — сказал он. — А я рядом.
Я думал.
— Что ты сделал?
— Ничего. Зашёл домой. Аня спрашивала, всё ли нормально — я сказал, да, устал просто. — Он помолчал. — Утром решил тебе рассказать.
— Правильно.
— Воронов, — сказал он. — Я не собираюсь отступать.
— Я знаю.
— Я просто говорю тебе. Чтобы ты знал.