Вот и сейчас его совет, который он мне дал, почти не задумываясь, меня ни разу не устроил.
— Пошли вперед гномов, — сказал он. — Наемники половину из них перебьют правда, наверное, но зато распалятся и могут кинуться преследовать, когда бородатые побегут. Тут ты их со своими горцами и магией в узком проходе и встретишь.
— А если не станут преследовать? — спросил я, хотя жертвовать гномами — главным промышленным потенциалом герцогства и просто неплохими ребятами (еще бы не пили так) совсем не собирался.
— Тогда новых гномов призовешь, — ответил, нисколько не смутившись, Огюст. — Когда-нибудь да погонятся всадники за ними.
В общем, ничем Огюст мне не помог. Да и от остальных моих спутников толку мало. Даже напрягать свои извилины не стали. Есть герцог? Вот пусть он и думает, а мы потом всеверноподданейше его мудрое решение исполним. Может быть. Наверное.
В результате, не обращая внимание на протесты Изабеллы, прихватил с собой Гуннара, еще пять разведчиков и полез сам в горы, чтобы, как орел, с высоты оценить обстановку и постараться придумать что-то такое, что позволит быстро и без излишних потерь наемников с нашего пути сковырнуть и победоносный поход продолжить.
Лазили мы по кручам три дня. Все руки сбил. Ноги тоже. А уж как мои спутники устали поднимать меня на разные вершины на веревке, даже представить не могу. Да, вынужден признаться, что ни альпиниста, ни скалолаза из меня пока не вышло. Но все эти мучения были не зря. Нашел я слабую точку, в которую если грамотно ударить — наемники в такую ловушку попадут, что им либо сдаваться. Либо сдаваться. Погибать они, уверен, ни малейшего желания не имеют.
В лагерь мы вернулись, когда уже стемнело, и уставшие, как собаки. Так что удивлять подчиненных своими полководческими талантами буду завтра. А пока у меня другие планы имеются, для которых ночь как раз самое подходящее время.
— Очень меня в последнее время Элениэль беспокоит, — огорошила меня Изабелла, когда я, отмывшись и наевшись, хотел получить от жизни третью радость — саму Изабеллу. — Все эти три дня она ведет себя, как… Как какой-нибудь кадавр. Я даже на мгновение подумала, что ты ее в него и обратил. Скажешь ей что-то сделать — делает. Спросишь что-то — отвечает. Но односложно. Если нужно сказать больше, чем просто «да» или «нет», надолго задумывается. А если ее оставить в покое, то садится куда-нибудь, порой даже на голую землю, и о чем-то напряженно размышляет. И глаза такие. Знаешь? Пустые совсем.
— Завтра посмотрю на нее, постараюсь поговорить, может быть, стоит перстень ей вернуть все-таки. Глядишь, придет в себя, — меня состояние Элениэль не на шутку огорчило, но сейчас заниматься ею было уже поздно — ночь на дворе, да и Изабелла, наконец, стянула с себя платье, так что… В общем, отложил.