— Теперь, — говорит он, — дыши со мной.
Мы дышим вместе, двигаясь в ритмичных движениях в унисон, как двое в молитве, только молитва у нас разная. Он — по своей, ровно и глубоко. Я — по его, потому что так устроен шнур.
Плеть снова говорит с кожей, но звук для нас обоих не во внешнем мире. Мы слышим его изнутри — как будто удар происходит в месте, где слово «я». И там появляется новая морщина.
Я ловлю перерыв. Рука, будто помнит бумагу, ложится на страницу. Моё тело — не моё , — пишу. Тут же рядом проступает: Моё тело — в служении. Мой почерк и не мой. Я зачеркиваю. Черта получается аккуратной, как подчёркивание.
— Смотри, — снова говорит он, но теперь я смотрю на него, и впервые вижу не глаза, а чёрные точки камер в его зрачках. Может, это не так. Может, это просто отражение света. Но мне кажется, что он тоже «двойной». Человек и система. И я не знаю, кого ненавидеть больше.
[СИСТЕМА]: Проекция вины на модуль — высокая. Рекомендация: перенаправить на «спасение».
Он наклоняется к самому уху, так близко, что я слышу, как воздух свистит в его носу на выдохе.
— Теперь ты всегда будешь со мной, — произносит он. — Даже когда меня нет.
[СИСТЕМА]: Запрос клиента: сохранить текущий уровень активного сознания для последующих сессий. Подтверждаете?
[ОПЕРАТОР]: Подтверждаю. Закрепить параметр.
Слово «закрепить» падает, как болт в механизм. Где-то внутри меня — щелчок. Не больно. Но окончательно.
Память делает петлю. Я вижу себя маленькой, в храме, где ещё нет экранов, только живые свечи и старые женщины, шепчущие молитвы так быстро, будто прячут слова в кулак. Мама сжимает мою ладонь, чтобы я не бегала. «Запомни: грех — по воле», — шепчет она. Я киваю, как все дети, которые ещё не знают, что такое «сдать волю в архив».
Память возвращает в комнату. Ремни сняты. Свет стал белее, как будто кто-то повернул ручку. Он смотрит, как я поднимаюсь, и не помогает. Ему нравится, что я дрожу — это значит, я живая.
[СИСТЕМА]: Сессия завершена. Параметры сохранены. Подавление — 8% (постоянно). Доступ к сенсорным следам — полон.
Я знаю, что это значит. Больше не будет темноты, где можно не быть. Больше не будет милосердного занавеса. Я всегда буду здесь — и когда лампа выключена, и когда в храме поют, и когда мама спросит, как прошёл день. Мой день теперь — не моя единица измерения.
По дороге обратно город кажется слишком ярким. Витрины сияют, как зубы. На площади экран показывает ролик: девушка в белом платье улыбается, говорит: «Моя воля — в надёжных руках. Я чиста, как дитя». Я знаю, где у неё запястья будут красными вечером. Я знаю, как она скажет «да» чужим губам, и как потом заплачет в комнате без зеркал.