— Коста из рода Варвакисов! — представился в ответ, поклонившись с прижатой к сердцу рукой.
Хорошо, что смог переодеться в обновки. Стоял бы сейчас, краснел за свой внешний вид.
Медовеевец удовлетворился моей почтительностью. Слегка снизил уровень пафоса. Выдержал паузу, чтобы не прослыть торопыгой и спросил то, за чем, собственно, приехал. Я уже сообразил, что торговля была всего лишь предлогом.
— Люди говорят: ты — удэ или заговоренный! Ни пуля тебя не берет, ни ядро.
Я пожал плечами. Ничего себе тут слухи разлетаются. Пяти дней не прошло после выстрела Степана мне в грудь, а тут уже в курсе. Естественно, доказывать, что в скалах у крепости русские промахнулись и меня лишь засыпало градом осколков и мелких камней, я не стал. Народ тут суеверный до крайности. Верит во всякую чепуху. И в чудесное избавление. В приметы разные, в гадание на бараньей лопатке. Но не в моем положении заниматься просветительством.
— На тебе рубаха с заговорами от пули? — спросил Маршаний. — Покажи!
Я молча смотрел ему в глаза. Держал паузу. Черкес занервничал.
— Обиды не хотел причинить.
— К лицу ли воину любопытство? — строго спросил я.
Черкес занервничал еще больше. Держался-держался — и не выдержал.
— Интересно же!
Я расстегнул черкеску, показал рубаху, потом задрал ее. Горцы одобрительно заворчали, увидев шрам на груди.
— Значит, сталь тебя все же берет! — заключил Маршаний.
Он бросил к моим ногам мешок, развернулся и вышел со двора к соплеменникам, державшим его коня. Медовеевцы потянулись за ним, оглядываясь на меня и что-то бурно обсуждая. Надеюсь, не идею проверить на практике, берет меня пуля или нет. С них станется и выстрелить. А что было бы, не будь шрама? Точно без проверки дело бы не обошлось.
Я наклонился, развязал мешок. В нем лежали наши красные меховые накидки, пережившие с нами все приключения. Утепленные ночные колпаки пропали. Револьверы да накидка — вот и все, что прошло со мной весь путь от Стамбула до Гагр. Позднее к ним добавились золото от Проскурина в поясе от сестры да нож покойного Бахадура. Больше ничего не осталось.
— Урум! Урум! — закричал мне Маршаний из-за забора и помахал рукой, подзывая.
Через узкую и крепкую калитку в палисаде я вышел на просторную площадку, ограниченную с одной стороны поместьем, а с другой — турецкими лавками. По ней носились всадники, затеяв странную игру. Один несся вперед, держа в оставленной вбок руке шапку. Другой догонял, прицеливаясь из ружья. Наконец, он выстрелил метров с десяти, поворотил коня, начал на ходу перезаряжать мушкет, помогая себе деревянным молоточком. И снова помчался за джигитом, который на этот раз нацепил шапку на ружье, задрав его дулом вверх.