— Но только уговор: торговлю вести через меня, и ни через кого более!
Костя взвесил кошель в руке, усмехнулся и вернул его обратно:
— Зачем мне здесь золото, Илья Анисимович?
— Как зачем? — опешил купец. — Строиться!
— Так чтобы строиться, не золото нужно, — рассмеялся руководитель клуба. — Жернова нужны, волос конский, гвозди, скобы; Саше для работы со стеклом ножницы длинные нужны, щипцы, горшки крепкие, зажимы всякие. Плотники нужны для работы. Если бумагой и стеклом заниматься — в лес ходить некому будет. Значит, крупа нам нужна, мясо, птица на прокорм. Где я все это здесь возьму? Хоть за золото, хоть за серебро.
— Ага, — успокоился Баженов. — Это ты правильно сказал, Константин Алексеевич, это я по опыту лучше сам задешево куплю. Потом за все сквитаемся, когда мануфактуру пустишь. А пороховую мельницу Семен Прокофьевич тоже разрешит, не беспокойся.
— То не к спеху, — тоном знающего человека ответил Росин. — Пороховую мельницу зимой все равно запускать нельзя. Мякоть мерзнуть станет.
Опричник Семен Зализа и купец Илья Баженов выехали из Каушты с первыми солнечными лучами, не дожидаясь утренней трапезы и окончания молитвы. Провожал их руководитель клуба «Черный Шатун» Константин Росин, Игорь Картышев и инструментальщик «Опытного завода», ставший лучшим стекольщиком Ижорского погоста — за неимением других — Александр Качин.
— Готов об заклад побиться, — усмехнулся Качин, — они там обсуждают, как наше стекло, бумагу и порох лучше всего поделить. А мы потом простыми нищими работягами останемся.
— Тут ты не прав, — покачал головой Росин. — Главная ценность ведь не в твоей печи, не в моей бумаге, не в серегиной идее скрывается. Главная ценность вот здесь! — Костя постучал себя по лбу. — В наших головах. И никуда они от нас не денутся. Выплатят и сделают все, что мы пожелаем.
— Угу, — с некоторым сомнением откликнулся Саша. — Скажут, что мы рабы крепостные, и все.
— Не скажут, — покачал головой Картышев. — Пока во время Великой Смуты западная демократия на Русь не пришла, про рабство здесь вообще не знали. А до Смуты еще пятьдесят лет. Мы, скорее всего, и не доживем. Странная зависимость, кстати, получается. Все известные демократии всегда на рабский труд опираются. Древняя Греция, Новгород, просвещенная Европа. А диктатура почему-то основывается на свободном труде. Например, московская монархия, со свободы крестьян начинавшая, спустя двести лет после Смуты ее опять добровольно восстановила. Не уживается как-то деспотизм с рабством в одном сосуде, как не запихивай.
— А как же США? — повернулся к нему Качин. — Самая демократическая страна.