Вот это и была победа.
Не громкая.
Настоящая.
После совета Ревну, Сайрена и Севрана увели уже не как фигуры в игре.
Как остатки старого мира, который теперь будут разбирать по кости.
Эйлеру не привели в зал.
Я решила иначе.
Ее судьба должна была быть не публичной смертью, а долгой жизнью без доступа к чьей-либо роли.
Иногда это хуже.
К вечеру дворец стих.
Впервые за много дней не как перед бурей.
После нее.
Марена сама попросила выйти в северную галерею.
Ту самую.
Где когда-то лед рвал меня на части.
Где мы дали клятву.
Где все слишком часто становилось опасно живым.
На этот раз я пришла туда одна.
Она стояла у арки, завернувшись в темный плащ, и смотрела на снег так, будто за один день успела стать старше на несколько лет.
Возможно, так и было.
Я остановилась рядом.
Не вплотную.
Некоторое время мы молчали.
Потом она сказала:
— Они все поклонились тебе.
— Не мне одной.
— Нет, — ответила она тихо. — Сегодня — тебе тоже.
Я не стала спорить.
Иногда дети видят точнее.
Даже те, которых десять лет учили не туда смотреть.
— Ты злишься? — спросила я.
— Да.
— На кого?
— На всех.
На них.
На вас.
На себя.
На то, что я не могу просто выбрать кого-то одного и считать это правдой.
И на то, что, когда ты сегодня говорила в зале, мне было…
гордо.
Вот это уже почти убило меня на месте.
Но внешне я только кивнула.
— Нормально.
Она фыркнула.
Почти как вчера.
— У тебя на все один ответ.
— Зато рабочий.
Марена повернулась ко мне полностью.
— Я решила кое-что.
Сердце у меня ударило так сильно, что на секунду стало трудно дышать.
Не показывай.
Только не сейчас.
— Что?
Она смотрела очень прямо.
— Я не буду Мареной во дворце.
Это имя останется мне как напоминание.
Но не как жизнь.
И Лиорой для всех я тоже пока не стану.
Слишком много людей успеют вложить в него свое.
Я молчала.
Потому что уже поняла — дальше будет главное.
— Для севера, — сказала она, — я пока буду Лиора только в бумагах.
А вслух…
только для тех, кого выберу сама.
У меня перехватило горло.
— Это очень умное решение.
— Я знаю, — ответила она.
Очень на меня.
Очень на него.
Очень невыносимо.
Потом помолчала.
И добавила тише:
— И еще.
Я выбрала, как назвать тебя.
Вот.
Вот оно.
Я не двигалась.
Вообще.
— Как?
Она подошла на один шаг ближе.
Совсем немного.
Но теперь уже сама.
Без меча.
Без оврага.
Без Белого двора.
— Мама, — сказала очень тихо. — Но пока только когда мы одни.
Я не могу больше сразу.
Господи.
На этот раз я действительно не смогла ничего сказать.
Просто закрыла глаза.
На секунду.
Очень коротко.
Потому что если бы дольше — распалась бы прямо здесь, как последний лед весной.
Когда открыла, она уже смотрела чуть в сторону.