Вдох. Выдох.
— Мы стали такими практически сразу, как Демон пришёл на остров… — наконец начинает она, проводя пальцами по меху на руке, будто сама не верит, что это её кожа. — Это было больше десяти лет назад. Я была маленькой девочкой. С тех пор мы растём… но не стареем.
Я внимательно слушаю, не перебивая. Не стареют? Любопытно.
Катя замолкает, но её пальцы нервно постукивают по кружке.
— Раз в месяц приходят недодемоны… — продолжает она, её пальцы сжимаются в кулак, суставы слегка хрустят. — Они забирают тех, у кого начинается обострение… Тех, кто чувствует боль…
В комнате становится тише. Даже Красивая перестаёт лениво облизывать лапу и поднимает голову, её янтарные глаза мерцают в полумраке.
Я молча допиваю сидр, ставлю кружку на стол.
— Всё ясно, — говорю спокойно. — Вы корм.
Катя напрягается, её плечи едва заметно подрагивают.
— Корм? — тихо переспрашивает она, словно надеясь, что ослышалась.
Я киваю, смотрю ей прямо в глаза. Не привык приукрашивать правду.
— Демону Миражу нужна психическая энергия боли. Когда кто-то из вас испытывает слишком сильное заражение, Мираж чует пищу. Недодемоны приходят, забирают жертву… и та подзаряжает его.
Катя медленно сжимает кулаки, её губы дрожат, но не от страха — от злости.
— Да… мы догадывались…
Она сглатывает, глаза чуть влажные, но слёзы не текут.
Я поднимаюсь из-за стола, задвигая стул с глухим скрипом.
— Покажи мне самых заражённых.
Катя медленно качает головой.
— Это… зрелище не для слабонервных…
Я хмыкаю, скрещивая руки.
— Поверь, я насмотрелся неприятных зрелищ за свою жизнь.
Она молчит, оценивающе смотрит на меня, в глазах сомнение, страх, но в глубине всё ещё горит искра надежды.
После короткой паузы она встаёт.
— Прошу за мной, Данила Степанович.
Друзья-мазаки! Лакомке не помешает ваша поддержка лайком, всё-таки воспитание Олежека — дело нелегкое)
Красивая и Змейка остаются в доме. Катя ведёт меня, Светку и Кострицу к большому бараку, который давно видел лучшие времена.
Светка, как ни в чём не бывало, прихватила кусок пирога.
Я прислушиваюсь к ментальному содержимому внутри, понимаю, что там не до еды, и бросаю через плечо:
— Доедай, Свет, а то внутри аппетит пропадёт.
— Блин, пирог слишком большой… — хнычет она, оглядывая внушительный кусок. — Я уже наелась!
Не теряя времени, я ловко выхватываю его у неё и отправляю в рот.
— Не фтоит благодарнофти, — бурчу с набитым ртом.
Светка замирает, её взгляд разгорается пламенем мстительного возмущения.
А я, довольно жуя, продолжаю идти.
Дверь скрипит, половицы стонут под ногами, а воздух тяжёлый, вязкий, будто пропитанный чужими страданиями.