Первым делом связываюсь с Лакомкой по мыслеречи:
— Нужно срочно выяснить, что произошло между Феанором и Воробьёвым.
Лакомка откликается мгновенно, голос в голове чёткий, но с лёгким оттенком усталости:
— Телепаты могут просканировать Семёна Воробьёва…
Я качаю головой:
— Не лучшая идея. У него стоят щиты. Если мы их взломаем, а потом Охранка начнёт разбирательство, нам зададут неприятные вопросы. Почему, мол, мы вскрыли защиту сына боярина и вызнали чужие родовые тайны?
На том конце мысленной связи слышится лёгкий вздох, потом Лакомка предлагает:
— Тогда давай спросим у Феанора.
— Вот это уже ближе к делу. Пусть передаёт воспоминания. Сходи к нему со Смородиным.
— Поняла.
От Феанора можно ожидать чего угодно. Учитывая его дружелюбный характер, он мог напрыгнуть на Воробьёва просто потому, что тот слишком долго на него смотрел. Или, наоборот, Семён решил поиграть в интриги и поплатился.
Я остаюсь в теле Лакомки — не могу же оставить свою жену и мать моего будущего ребёнка один на один с отрезателем рук. Лучше проконтролировать контакт с этим прославленным Воителем.
Пока альва идёт по коридору, я заодно сканирую её организм. Энергобаланс в норме, но нет предела совершенству — слегка подправляю, чтобы всё работало ещё лучше.
По пути она оглядывается, а затем зовёт:
— Витя! Иди сюда, ты нам нужен.
Смородин, телепат из вассально рода, оборачивается:
— Да, конечно, госпожа, — и почтительно идет следом.
У двери комнаты Воителя стоят двое гвардейцев —без намёка на расслабленность. С таким гостем иначе нельзя.
Как только мы приближаемся, один из них открывает дверь перед Лакомкой. Она оборачивается:
— Витя, постой пока здесь. Я позову;
Лакомка делает глубокий вдох. В её мыслях ощущается напряжение, но страха нет. Она не боится своего дялю, но на всякий случай я тихо бросаю ей в мыслеречь:
— Не волнуйся. Если что, я могу сразу его вырубить. Просто он об этом пока не знает.
Она усмехается, чуть расслабляется.
— С тобой мне никогда не страшно, мелиндо.
Входим в комнату.
Феанор стоит у окна, спиной к нам, смотрит в сторону зимнего сада. Вид у него задумчивый. Руки скрещены за спиной, осанка напряжённая, но гордая — типичное «я-не-винова-а-а-ат». Даже не делает вид, что замечает племянницу.
Лакомка хмурится.
— Дядя, почему ты напал на нашего гостя? Что ты устроил?
Феанор, не поворачиваясь, лениво скользит взглядом по стене, будто разглядывает узоры на обоях.
— Это не твоего ума дело, Люми, — бурчит он. — Я поговорю об этом с твоим муженьком-менталистом, когда он вернется.
Лакомка даже не моргает.
— Он уже тебя слушает.