Из Обнинского уходили мы через лесопилку какой-то старой ухабистой дорогой. Там повозку здорово потрясло. Сбруев дважды останавливался, проверял колеса, ругался, постукивал ремонтным инструментом.
— Ильич, ты не расстраивайся и не ворчи, — сказал я, спрыгнув с повозки на очередной остановке. — Оплачу все с полна. Двадцать рублей за сегодняшние проблемы устроит?
— Дык, барин, я не про вас тут ругаюсь! Иисус спаси, о вас дурно думать. Я про тех извергов, что нас чуть не убили. У них же ружье было! Целый обрез! И стреляли даже! Хорошо хоть пули госпожи Анны летают порасторопнее, — он убрал молоток в деревянный ящик и поднял кепку. Потом повернулся к Ольховской: — Ваша милость, цигарку вашу позволите докурить, как вам она не нужна станет?
— Вам, повелитель стремительных скакунов, не жалко целую, — Ольховская выпустила струйку дыма и открыла сумочку.
— Ты чего это, Тимофей… — у меня снова возникло искушение назвать его Тимохой, — вроде как не курил. Вредное это дело. Лучше малость выпить.
— Так вот я ж поэтому. Выпить тоже надо после таких скачек, — Сбруев с благодарностью принял длинную дамскую сигарету из пальчиков баронессы, прикурил, низко мотнув головой в знак благодарности. Затем из ящика, что таился за сидениями, достал початую бутылку полугара и примятую оловянную кружку. — Видите ли, к стрельбе непривычен ни я, ни Машка с Тарасом. Душевная травма у нас, поэтому сама Дева Мария позволяет сейчас подлечиться. Будете по глоточку? — предложил он.
Художница скептически глянула на бутылку и покачала головой.
— Нет, Ильич, ты это сам. У меня впереди много трезвых дел. И давай поскорее, — попросил я.
— В общем, так… Едем к Савойскому, — решила Анна, щелчком отбросив окурок и повернувшись к видневшейся за деревьями лесопилке.
— Почему так? Ты же хотела в галерею, картины продать, — напомнил я.
— К Гинзбургу тоже заедем, но позже. Сначала в театр. Тихомиров должен быть до обеда на месте. У него займем денег. Три он не даст, но тысячу может, — пояснила она, покачивая ножкой, свисавшей с повозки.
— Моя леди, ты это серьезно? Ты же сказала, что твоей ноги в том заведении не будет. И обещала убить Тихомирова, — я бросил взгляд на револьвер, до сих пор лежавший на сидении.
— Убить я обещала его вчера. Подонок, испортил мои декорации! Вот же сволочь! Но сегодня он мои работы не портил, — заметила она и со вздохом добавила: — потому как их больше нет… В общем, Тихомиров сегодня еще не сделал мне ничего плохого и убивать его сегодня нет никаких причин. Поедем в театр!
— Курва! Вот же тварь! Подлая! — запрокинув голову, Малевич сидел, крепко вцепившись в руль — он снова занял водительское сидение.