— Ты же поняла, что не людская это песня⁈ — возмутился отец.
— Да, — сказала Миэль печально, но уже без вины в глазах. — О том же пели и кувшинки.
Тут уже и оплеуха не помогла. Родителям бы отослать девицу к родным, что живут подальше от болота, пока дурь в её голове не осядет, да понадеялись они на благоразумие Миэли. Ну впрямь: не сиганёт же такая трезвая, такая практичная девушка, у которой жених, репутация и порядочное приданое, в топь просто из-за кувшинок и флейты!
Но на всякий случай её отец поговорил с мельниковым Алерсом по душам. Мол, самое время — погулять по вечерам, помиловаться… скоро свадьба, уже не чужие люди, всё сговорено. Отец-то сказал, да Алерс, видно, не вполне понял.
Только месяц небесный, конечно, знает, как уж они миловались, да только Миэль убежала, а Алерс не догнал. А убежала Миэль не в деревню.
Платочек её потом нашли на корявой сосне на самой границе трясины. Не иначе как кинулась несчастная девица прямо в топь.
Ни отпевания, ни погребения, ни могилы. Была красавица всем на радость, умница всем на утешение — и канула без следа, даже оплакать себя и то не позволила. Вот они до чего доводят, болотники.
С тех пор прошло много лет. Младшие сёстры Миэли уже повыходили замуж, родители состарились, Алерс подался в город и, говорят, открыл там булочную. И вдруг летним вечером, когда на болотной траве пластами лежал туман, но выше тумана громадные звёзды горели над топью, в ставень старого дома, где жили старики Миэли, постучалась чужая девчонка.
Мать Миэли выглянула недовольно.
— Кого носит на ночь глядя?
А девчонка, безобразная, как лягушонок, — и рот до ушей, и глазища навыкате, только и радости, что ясные да зелёные, — ей поклонилась.
— Вам, бабушка, кланяется матушка — и передаёт рукоделие в подарок. Гложет её, что ушла не простившись. Простите её.
Мать Миэли и очухаться не успела — девчонка сунула ей корзинку и была такова.
Лёгкую корзинку. Словно пустую.
Но в ней лежало свёрнутое полотно.
Это полотно назавтра рассматривала вся деревня. Кто-то говорил, что надо кинуть в огонь, потому что явно же видна нелюдская работа. Кто-то вспоминал, что Миэль когда-то была человеком. Вздыхали, бранились и любовались долго. Сжечь ни у кого не поднялась рука: ткали это полотно из паутины и лунных лилий, из тумана над болотами, из звёздных летних ночей — и сама королева носила бы рубаху из такого с благоговением.
Так в человеческих руках впервые появился болотный шёлк.
А мать Миэли потом всё вспоминала зелёные глаза своей внучки — и горевала, что не догадалась даже спросить её об имени…