— Подожди, Гена, ты не все дочитал, — Оксана уже смахнула слезы и снова взялась за листок. Вот здесь: а еще в столовой кормят несвежей манной кашей и вонючим компотом, от которых у меня несварение желудка.
Понятно, автор попался сильно впечатлительный. Видимо, не ожидал, что в лагере будут давать нагрузку. Тоже мне, спортсмен!
— Сынок, ты у нас мальчик взрослый. Так давай поговорим, как два взрослых человека.
Папа положил свою ладонь поверх моей. Я думал руку убрать, но потом как будто разрядом меня прошибло, волосы встали дыбом, а по телу расползлось тепло. И ощущение такое, словно что-то родное почувствовал. Любопытная штука, конечно, все эти нейронные связи. Будто родную генетику почувствовал.
— Не бойся, расскажи нам правду.
— Мы с папой не будем ругаться, а поддержим тебя и защитим. Что тут происходит?
Пока родители с грустными глазами уговаривали меня на «чистосердечное», я готовил «оправдательную» речь. И между делом скользнул по подписи внизу письма, от удивления даже бровь приподнял. Внизу листка, вырванного наспех из тетрадки, красовалась нарисованная шариковой ручкой пчёлка — а вернее, шмель.
Так вот оно что. Пионер, пишущий о Черной Руке — легкоатлет, а нарисованный шмель напрямую показывает на автора сей нетленки — это никто иной, как Димка Шмель. Интересно бабки пляшут, не подумал бы, что Димон вот так вот сопли на кулак наматывает.
Но написанное в письме, помимо того, что являлось полной чушью, все же требовало объяснений. И я, шумно выдохнув, пустился в объяснения.
— Ничего из того, что там написано — не является правдой, — уверенно заявил я. — Нас хорошо кормят, никто никого не обижает и не заставляет работать. И уж тем более никто не угрожает моим ушам. Просто…
Я виновато-театрально опустил глаза и совсем по-ребячески поковырял по столешнице указательным пальцем.
— Мне очень хотелось домой в первый день, и я наплел с три короба всякой ерунды. Пока письмо дошло… В общем… Теперь мне так стыдно… я правда не думал, что вы приедете.
Гена нахмурился, скрестил руки на груди. То, что у меня строгий папа, мне стало понятно сразу — на него, в большей степени, и была рассчитана пафосная извинительная речь. А вот мама пуще прежнего расчувствовалась. Слезы, которые она хоть и с трудом, но сдерживала, снова выступили на глазах и двумя капельками скатились по щекам.
— Сынок, как ты мог думать, что мы не приедем, мы с папой сразу же написали отгулы!
— Я, между прочим, берёг этот отгул, чтобы с мужиками поехать на рыбалку! — возмущенно вставил папа.
— Дорогой, мы обещали Мишутке, что не будем его ругать, если он ответит честно, — напомнила мама, сжимая руку мужа.